Совершить невозможное

Он стоял и курил на балконе в одиночестве, думая о своем. Терпкий табак смолил как черт, отчего все еще не привыкший к этому Роман изредка кашлял между длинными затяжками. Кончики пальцев на руках покалывало. Оставалась неделя, и беспокойство по этому поводу росло с каждым часом, если не с каждой минутой. — Рома, ты тут? — дверь балкона открыла красноволосая, хмуро наблюдая за ним. — Как видишь, — парень докурил последние миллиметры сигареты и затушил ее в банке из-под шпрот. Алина в это время прошла на балкон и плотно закрыла его. — Ты чего такая нерадостная, как обычно? — подшутил над девушкой Рома, пихнув в плечо, на что она только посмотрела ему в глаза тяжелым и выражающим, если не вселенскую, то мировую скорбь, взглядом. — Я боюсь, — прошептала она и закрыла лицо руками. Роме ничего не оставалось сделать, как прижать девушку к себе. — Знаешь, как я боялся просыпаться каждое утро, пока был в больнице? — Рома ласково гладил Алину по волосам, перебирая красные пряди тонкими пальцами. — Я просыпался не потому, что выспался, а потому что надо было. Не видел цвета в жизни, все стало серым, как первый снег в октябре. Я очень боялся жить один, так привык к тому, что рядом со мной есть кто-то, что я не одинок, — мужчина горько усмехнулся. — Но потом, в какой-то момент осознал, что страх все портит. Он мешает, препятствует тебе. Поэтому, хоть ты и боишься, но ты должна знать, что все обязательно будет хорошо. — А ты философ, оказывается, — пробурчала в кофту красноволосая, хватаясь за Рому почти мертвой хваткой. — А тебе не помешает добавить немного философии в мысли, — парировал старик. Они стояли несколько минут, пока сверху не позвали Алину. Рома аккуратно выглянул с балкона и увидел свисающую вниз Маргариту, которая высматривала улицу в поисках девушки. Мужчина приложил палец к губам и показал на красную макушку, мол, она здесь и не волнуй ее. Мита кивнула и исчезла в недрах квартиры, оставляя двоих наедине. — Наверняка, Маргарита хотела что-то обсудить, — проворчала Алина, отрываясь от Гаврилова. Но он прижал ее обратно, увидев чуть распухшие и красные глаза. — Неважно, потом обсудите. — Знаешь, это так смахивает на какой-то романтический подтекст, — девушка захихикала, вытирая нос. — А тебя это не устраивает? — весело продолжил Роман, взлохмачивая ее волосы. — Меня все устраивает, — тихо закончила она, прижимаясь еще ближе, если это было возможно. — Как ты смотришь на то, что двадцатидевятилетний мужик обнимает тебя на балконе и не отпускает? — Мне двадцать три, и разница в возрасте не особо заметна, это раз, — девушка тыкнула пальцем в правый бок Ромы, отчего тот дернулся. — А во-вторых, если я от тебя не отбиваюсь, не значит ли это, что твой вопрос очень тупой? Мужчина ничего не сказал и лишь продолжил то, что делал — легко гладил девушку по волосам, скорее уже несколько механически, нежели осознанно. Руки девушки постепенно отпускали его, отдаляясь от него, отлепляясь, оставляя его с непонятными чувствами смятения и непонимания ситуации. — Спасибо тебе, Ромка, огромное, — Алина широко улыбнулась, поправляя волосы. — Да не за что, о чем ты, — нешироко улыбнулся Рома и почти тут же стал серьезным. — Маргарита тебя заждалась там, наверное. Вам же надо о чем-то поговорить. — Да, пойду я, — девушка посмотрела в глаза мужчине напоследок и вышла с балкона, аккуратно затворяя дверь за собой. Он остался в одиночестве, обдумывая и осознавая все то, что произошло сейчас — свой порыв, слова про Василису и Алинины слезы. Казалось бы, такая сильная девушка никогда не плачет, но у всех бывают исключения. Сам Роман не думал, что вся эта ситуация, которая сложилась вокруг него, так изменит его стабильно депрессивное состояние души. Но вот и улыбки стали чаще, и мысли изменили свой вектор, направляя все силы на исправление той ошибки, которую допустили другие люди. А что ему мешало так сделать давно? Ведь вроде бы ничего сложного — натянуть эту бездушную нить на своем лице, показать, что все в порядке, не делиться ничем, говорить, мол, во всем надо искать положительные черты и действительно искать их. Но боль все так же скрипела внутри, сжимая сердце в своих тисках, заставляя забывать, как дышать, доводя до головокружения. Она опускалась каждый вечер, как тогда, когда он возвращался в пустую квартиру после больницы, где еще витал ее запах, стоял флакон с ее духами, стояла зубная щетка в стаканчике с пастой, а на стенах висели их фотографии — счастливые, улыбающиеся люди, которые и не знали, что скоро одна из них будет лежать под слоями земли в мягком и красивом деревянном ящике, который все почему-то называют гробом, а он будет страдать каждый раз, когда будет всплывать ее улыбка, ее движения, ее слова. Небрежно брошенные футболка и короткие шортики так и оставались лежать на диване, не сдвинутые и не потревоженные. Ее полотенце постоянно висело на змеевике, а любимая сковорода никогда не использовалась. В воздухе витал запах ее любви, которую она дарила ему каждый день, из месяца в месяц, из года в год. Он вошел, роняя небольшую спортивную сумку прямо у порога. Дверь захлопнулась, подталкивая хозяина глубже в квартиру, а ему так не хотелось оказываться здесь одному. Оказываться там, где все напоминало о ней. Даже спертый воздух не перекрывал чудесного запаха ее ярких цитрусовых духов, тишина не перебивала ее смех, что звучал в его ушах, голове, мозгу, а одежда не препятствовала незабытым прикосновениям. Ее ладонь как будто все еще лежала на его щеке, она будто все еще говорила, как любит его и ни за что не оставит, как они обязательно поправятся, как они… Она не успела договорить, рука упала на живот, глаза закатились, грудь перестала подниматься. И Рома закричал. Долго, протяжно, с надрывом. Грудь словно разорвало, а сердце вынули и выкинули на свалку, оставив лишь шипы и вечную головную боль, что преследовала его каждый час и каждую минуту. Мужчина подошел к зеркалу. Она оставила в тот вечер небольшой поцелуй помадой на нем. Злость клокотала, переплетаясь с болью, выпуская зверя из клетки, в которую его загнал Рома. Один раз, второй, третий, и — бах! — зеркало рассыпалось на миллион мелких кусочков, осыпав его светящимся в белом свете лампы дождем. А он все так же долбил кулаком стенку, не осознавая, не принимая это. Он не мог представить, что сейчас не откроется дверь, и она не забежит, радостно крича: «Любимый, я купила твои любимые мандарины! По акции урвала, такие красивые!» Дверь медленно открылась. Рома остановился, вперив взгляд в незваного гостя — это была ее мама, его будущая теща. Глаза опухшие, красные, с лопнувшими капиллярами. А следом за ней — старший брат, серьезный, насупившийся. — Уходите, — прохрипел Рома, отводя взгляд. — Но мы хот… — начала было мама, но мужчина закричал, как никогда до этого: — УБИРАЙТЕСЬ ИЗ ЭТОЙ КВАРТИРЫ НЕМЕДЛЕННО! Женщина испуганно подпрыгнула, а брат подхватил ее за руку и вытащил из квартиры, что-то бурча про «не то время». Рома тяжело дышал, а после тихо заплакал, присев на корточки, обхватив руку и размазывая кровь по тыльной стороне ладони, ощущая боль — физическую и душевную. Мужчина зло стер единственную слезу, что прочертила путь от глаза до подбородка. Он запретил себе плакать, особенно в такой компании. Но слеза сама собой скатилась по другой стороне лица, пройдя тот же путь и проведя неровную тропинку для своих собратьев. Рома почувствовал себя маленьким ребенком, который потерял родителей и плакал об беспомощности. — Рома, — протянув последнюю букву, его обняла Алина, повторив его же движения — начала гладить по спине, успокаивая. Сначала он хотел ее оттолкнуть и грубо ответить что-то, но сил не было, а выплакаться и получить утешение ему требовалось давно. Поэтому он просто прижался к девушке, крепко обхватив ее, и заплакал, по-детски обиженно и больно, тихо глотая слезы и пытаясь растворить этот ком, что неведомо откуда появился в горле, мешая дышать. Грудь в конвульсиях дергалась в попытках успокоить сердце и легкие, но все безуспешно. — Т-ты что т-тут?.. — Тише, тише, — красноволосая все так же успокаивающе поглаживала его по спине, стоя на цыпочках. — Я просто хотела тебя о кое-чем спросить, но как я могла, если увидела тебя в таком состоянии. Рома сильнее скомкал ее футболку и глубоко вдохнул. Истерика отступала, оставив внутри только воспоминание о себе, а дыхание, хоть и было все еще прерывистым, восстанавливалось. Тяжесть отлегла, упала с плеч, стало легче дышать и смотреть на мир. Как будто кто-то покрасил все окружающее его новыми красками, только вскрытыми, прямо с производства, которые еще не успели засохнуть. — Спасибо, — отодвигая девушку от себя сказал Роман. Он попытался улыбнуться, но попытка была такая себе, превратившись в грустную усмешку. — Все хорошо? — обеспокоенно спросила красноволосая. — Какой-то день сегодня… — Плачущий, да? — Ага. Но правда, все хорошо? — не отрывая взгляда, повторила девушка. — Да, — тихо ответил Рома и вышел с балкона — ему не хотелось больше этого страшного ощущения, не сегодня, не сейчас. Мужчина умыл лицо, чтобы глаза сильно не опухали, но было уже поздно — лицо превратилось в один комок красноты и усталости. Гаврилову надо было прогуляться и привести в порядок свои мысли. Он столкнулся в дверях с Алиной, которая аккуратно наблюдала за ним. — Со мной все нормально, — огрызнулся Рома, забирая пачку сигарет с балкона. — Ну хорошо, — пожала та плечами, надевая тапочки. — Если что — ты знаешь, где меня искать. И да, — она заговорщицки подмигнула, — я никому ничего не скажу. — Еще бы ты попробовала, — злобно бросил он ей в лицо и, быстро воткнув ноги в кроссовки, вытолкнул девушку из квартиры и закрыл ее на ключ. Алина без слов отправилась к себе на этаж, лишь неспокойно смотрела на него исподтишка. Гаврилов воткнул сигарету в губы и спустился на дневную улицу с ярким солнцем, сочной зеленью и интересными людьми. Жизнь как будто началась заново, и это радовало его. Тяжелый камень почти рассосался внутри грудной клетки, оставив от себя маленькую гальку. Все налаживалось. Если не считать того, что всего через неделю нужно было совершить невозможное.