заживо

Сансара — Сердце бьётся за двоих

      Бокуто говорит, что они на Земле несколько лет, подразумевает явно десятки, а хорошо бы не сотни. Он вываливает на Куроо довольно много информации, но так быстро перескакивает с одной темы на другую, поминутно отвлекаясь на красочные билборды или залипая на украшенные к предстоящему Рождеству витрины, что не заканчивает ни одной мысли.       Куроо понимает только одно — они не люди. Похоже, пришельцы, к тому же разных рас. И в это как раз верится легко, стоит лишь вспомнить ночной вид этого самого Бокуто или неубиваемость Акааши. Но вот всё остальное… Куроо не хочет об этом думать и толкает замершего возле наряженной ёлки парня в бок — такими темпами они до офиса только к вечеру дойдут, а Акааши просил не опаздывать.       — Кейджи на Земле нравится, — тут же сообщает Бокуто, присев на корточки к тощему ростку, неурочно пробившемуся в трещину мостовой, а Куроо готов поклясться, что ещё минуту назад там ничего кроме грязи не было.       — Здесь нам никто не мешает, — поясняет Бокуто на удивлённый взгляд, вот только Куроо это ничего не объясняет.       Они добираются до нужного небоскрёба почти вовремя, и Бокуто нагло оправдывает опоздание тем, что здоровался с сотрудниками. Он, правда, здоровался. Куроо даже оторопел от бурной радости приветствующих, все эти длинноногие красотки и наманикюренные менеджеры искренне кланялись и провожали совершенно счастливыми взглядами.       Теперь понимает.       Акааши почти полная противоположность безудержно открытому Бокуто: серьёзный, педантичный, сухой и практичный — едва ли не до жестокости. А потребность в прикосновениях у Акааши и вовсе измеряется в отрицательных числах. И если Бокуто он сколько-то терпит, то Куроо, получив несколько унизительных пощёчин и весьма красноречивых жестов, без разрешения даже не приближается.       Куроо честно завидует, но, что странно, к Бокуто не ревнует и от совместного времяпровождения даже получает удовольствие.       Акааши тем временем жёстко отчитывает одним лишь взглядом, а папки на подпись скидывает Бокуто прямо на колени, попадая, судя по горестным вздохам, в стратегически болезненные точки.       — И чем же занимается твоя компания? — Куроо правда интересно, он оглядывается, едва сдерживаясь, чтобы не присвистнуть — дела явно идут хорошо.       — Понятия не имею, — отмахивается Бокуто, — это игрушка Кейджи.       — Почему тогда босс ты?       — Так положено. Кейджи не может ничем владеть, — неразборчивая подпись размашисто ложится на очередной лист, Бокуто морщится, словно вспомнив что-то неприятное, и тут же растирает кисть — видимо, затекла. — Да, он и делать-то ничего не должен.       — Так значит, вы ещё не забыли, что единственное условие моего существования, — Акааши окончательно каменеет, — смерть от ваших рук? Или не ваших. В принципе, мне всё равно чьих.       — Хей, Кейджи, не говори так! Ты же меня выбрал, сам выбрал! Разве не потому, что я самый классный?       — Не обольщайтесь, Бокуто-сан, всё дело в рейтинге потенциала и лёгкости управления.       — Ну, видишь, — Бокуто трясёт за плечи так, что у Куроо мебель по кругу пляшет, — я же говорил, что самый крутой и потому он мой!       Да разве Куроо сомневался? Ещё бы понять зачем, вообще, Акааши убивать.       — Вам ещё работать и работать до трансформации.       — Разве? Ты же говорил, что мы опережаем график.       — Это не значит, что вам теперь можно целыми днями прохлаждаться вместе с Куроо-саном.       На этом месте Куроо вздрагивает, Акааши выделяет тоном его имя, будто зовёт, но выражение лица скрыто в тенях сцепленных рук, да и пальцы слишком напряжённые, болезненно белые в изломах суставов, будто их хозяин очень устал, но любое проявление слабости будет стоить жизни.       Куроо хотел бы ошибаться и он, наверняка, ошибается.       Акааши не человек.       Бокуто — тем более.       Но Куроо готов рискнуть — снова, уж лучше получить в очередной раз по морде, чем упустить редкий шанс коснуться не трупа, а настоящего Акааши, но грохочут скинутые на стол папки с документами.       Бокуто закончил.       — Разве я не заслужил награду, Кейджи? — он откидывается на спинку дивана, ногти с лёгкостью вспарывают обшивку — Акааши болезненно хмурится. — Смотри, сколько бумажек подписал!       — Да, Бокуто-сан, вы великолепно справились со своей работой.       — Тогда снимай брюки.       — Потерпите до дома, Бокуто-сан.       — Сейчас, Кейджи, сейчас, — в голосе тянет затаённой обидой и уже неважно на кого и по какому поводу, Бокуто просто должен получить своё.       Иначе всю душу вынет — заживо.       Даже Куроо за их недолгое, двухнедельное, знакомство это несколько раз ощутил.       И когда Акааши облокачивается об стол, прогибаясь в спине и, вероятно, гордости, Куроо обещает себе, что не станет смотреть.       Но смотрит. Это уже становится привычкой, чётко углубляясь в девиацию, но Куроо не может отказаться хоть взглядом прикоснуться к такому Акааши — живому.       Бокуто же зритель только подхлёстывает. Он облизывается со столь невменяемым взглядом, что холодеет кровь, но Куроо, кроме как смотреть, ничего и не остаётся. Пробовал он как-то выйти за дверь, скрутило так, что все глаза кровью залило. Он, в принципе, для этих тварей никакой ценности не представляет — так, двигающаяся игрушка на пару дней-недель-месяцев. Даже не лет. Куроо, как раз, не обольщается.       А Бокуто уже льёт из бутылочки густую смазку, щедро размазывая в сжавшееся отверстие, сходу лезет пальцем, двигая быстро, и почти сразу добавляет второй, другой ладонью надрачивая член Акааши. Тот едва заметно морщится, явно стараясь сохранить равнодушный вид, но быстро захлёбывается и прячет лицо в ладонях. Бокуто шарит под рубашкой, задирая её, что-то шепчет в подрагивающую шею. Под нетерпеливыми поцелуями белая кожа, словно лист бумаги, пропитывается алым, всполохами поверх ложатся глубокие царапины, мокро блестит прокушенное плечо, множатся с каждым придушенным всхлипом синюшные отпечатки пальцев.       Похоже, Бокуто очень старается, обычно его хватает лишь на пару минут грубой растяжки с зализыванием укусов и засосов, сегодня же Акааши почти задыхается от грубых движений широкой ладони, сжимающей член. Он коротко стонет и, кончив, совсем обмякает. Бокуто зарывается в его взмокшую макушку, трётся носом, словно клювом, и шепчет, шепчет, шепчет — уши горят от подобных комплиментов, хотя Куроо себя нежной фиалкой совсем не считает.       И вроде можно выдохнуть, но атмосфера меняется в одну секунду — плавится воздух, забивая нос и глотку горелой массой. Бокуто превращается, даже скорее прорывается сквозь людской образ, совсем чуть-чуть — лишь тонкий слой почти прозрачных перьев вдоль шейных позвонков, по два длинных когтя на руках, заострившийся нос, резкая рвущая ухмылка с рядом крупных зубов; но безумно хочется кричать. Куроо хочется кричать и бежать, неважно куда, лишь бы подальше, потому что ничего человеческого в этих жутко круглых, наполненных застывшей слюдой глазах больше нет.       Куроо делает шаг назад.       Тварь вздрагивает и проворачивает голову набок, вытаскивая из ануса Акааши склизкие от спермы пальцы.       Дёргает глаз, у Куроо дёргает чёртов правый глаз, и он хватается за единственное, что нашлось в кармане — пачку сигарет.       Гнёт на колени.       — Бокуто-сан, — хрипит Акааши, — пожалуйста, не отвлекайтесь, — и разводит подрагивающими пальцами покрасневшее отверстие.       — Кейджи, ты, правда, хочешь меня? — Бокуто не говорит, скрипит, словно слова продираются, и даже не из горла, а сознания, зато смотрит теперь только на Акааши и смотрит совсем по-другому, будто видит впервые и всё равно уже любит, просто так, просто за то, что тот существует, и Куроо отпускает — смятой, выжатой тряпкой.       Акааши не отвечает, лишь подаётся немного назад, выгибаясь сильнее. Бокуто больше ничего не ждёт — вставляет хлёстко, сразу на всю длину, и крепко жмёт шею любовника, втискивая того в стол. От фрикций почти рябит в глазах. Куроо точно такую скорость долго не выдержал бы, но взгляд магнитит не это — широкая рука стискивает шею всё туже и туже, кажется, слышен хруст позвонков.       Акааши весь сжимается, комкается в ожидании смерти, бешено бьётся вена на мокром виске, но Бокуто внезапно утыкается в затылок, шепчет сбивчиво, глотая вместе с воздухом слога, но даже Куроо разбирает — «люблю тебя». И он разжимает руку совсем, а Акааши втапливает в стол, будто сверху накрыло многотонным грузом, он ещё мнёт посиневшими пальцами бумагу, но больше не вздрагивает, даже подмахивает бёдрами, пока любовник не изливается с гортанным рыком внутрь.       Душит. Душит пропитавшим воздух острым запахом секса. Акааши рвёт негнущимися пальцами тугой воротничок, но вновь утыкается лицом в стол от резких шлепков, громко отзывающихся эхом в углах кабинета. Бокуто всё теребит покрасневшие ягодицы, разводит пальцами, пока из распухшей дырки не показывается белесая сперма, он вроде любуется, потом спохватывается и, дёрнув нижний ящик, вываливает на пол груду ярких вещиц, ассортименту которых позавидует любой секс-шоп. Ядерно-розовая пробка загоняется в анус таким же хлёстким движениям, как и член до этого, пронзая Акааши судорогой то ли боли, то ли наслаждения — по хриплому стону не разобрать.       — Дома убью, — нежно обещает Бокуто напоследок и аккуратно натягивает на любовника бельё и брюки, улыбаясь так широко и тепло, что пробирает липкой дрожью.       — Теперь есть хочу. Пойдём? — обращается уже к Куроо, тщательно запахивающему длинную парку.       Куроо потряхивает и стояк не опадает. Но он ведь всё равно пойдёт, тем более, что Бокуто уже тащит за собой, дружески стиснув шею в сгибе локтя.       В лимузине Акааши сидит совершенно ровно и невозмутимо просматривает что-то в планшете, ни за что не догадаешься, что ему неудобно. Или что он упирается стопой, совсем голой, в чужой пах. А Куроо сжимает бёдра, чтобы продлить это потрясающее ощущение, но нога легко вырывается и пальцы скользят вверх — по животу и груди, обнажённой шее, требовательно замирая возле самых губ.       Куроо сначала дует на них, едва касается губами самых кончиков, а то яйца разорвёт. Хватается руками, чтобы удержать на весу, и захватывает большой палец, посасывая, пока не задрожит под ладонью. Язык легко проникает между пальцами, вылизывая каждый изгиб и ямку, сочится слюна, хлюпая под губами и нога дёргается ощутимо.       — Расстегните джинсы, — чуть ломается голос, пронзая дрожью теперь самого Куроо.       Акааши нравится.       Бокуто стойко молчит, как и всякий раз, когда Акааши позволяет Куроо выполнять свои желания.       И Куроо тянется вслед за ускользающей ступнёй, дёргая одновременно молнию на джинсах. Набухшая головка уже торчит над резинкой трусов, но Акааши не велел снимать бельё, а Куроо уже уяснил, что за невнимательность к просьбам или приказам последует столь глубоко равнодушное молчание, что даже Бокуто приходиться вымаливать прощение на коленях. И Куроо просто раздвигает ноги. От холодной тяжести прошивает током позвонки, а ведь Акааши даже не двигается. Зато когда двигает, наконец, стопой, придавливая пяткой поджавшиеся яйца, Куроо не сдерживается и стискивает сверху руками. Пальцы ноги оглаживают головку, задевая уздечку, давят и трут, размазывая смазку и остатки слюны и Куроо откидывается на спинку сиденья — так видно Акааши.       Как растекается мокрым пятном смазанный чужими поцелуями рот, как красят белесые щёки отсветы встречных фар, как дрожат длинные ресницы, скрывая замутнённые глаза.       Горит, горит под гладкими ухоженными пальцами и Куроо уже кончил бы, но Бокуто снова вперяется разорванными зрачками, жёлтые глаза-фонари режут полумрак вспышками — неловко как-то.       Чуть качает от остановки машины, пятка Акааши ударяет совсем хлёстко по яйцам и растекается тёплое пятно, впитываясь в ткань белья, лишь тонкий ручеёк ластится между пальцев, скапливаясь на своде склизкой массой.       — Мне надоело вас ждать, — Бокуто резко выскакивает, оставляя вместо себя лишь лёгкий флёр морозного воздуха.       — Вылижи…те, — Акааши чуть ёрзает, ресницы дрожат совсем явно, пробка наверняка раздражает чувствительный проход.       Куроо не надо просить дважды, он заглатывает пальцы стопы, слизывая собственную сперму, и не отпускает, даже когда под языком не катается ни единой капли.       Акааши тяжело выдыхает, ломая пальцы об обивку, вторая рука судорожно подрагивает, сжимая член, бледные фаланги проблёскивают влагой, на контрасте с яркой красной головкой кажутся почти стеклянными.       Как же Куроо хочет его — всего.       Но Акааши резко выпрямляется и, нашарив ботинок, кидает. Металлический носок шлёпается о кожу обивки возле головы, и Куроо остаётся только вернуть его на законное место.       — Перед выходом убедитесь, что привели себя в порядок, Куроо-сан, — сам Акааши выглядит вновь безупречно безжизненно, даже лёгкий румянец исчез, будто впитался вглубь. — И поторопитесь, иначе Бокуто-сан уже наестся и вам придётся развлекать его голодным.       Строчит разрывными пульс.       Жмёт, даже не вдохнуть, в груди, наверно, мышцу потянул — сердечную.       Но развлекать Бокуто всё равно приходится, только уже в квартире. Акааши улыбается на предложение помочь с пробкой так остро, что Бокуто отступает — в глубокое самобичевание.       — Я снова всё испортил, да, Куроо? — Бокуто поникает весь сразу — от кончиков волос до кончиков пальцев. — Никогда, никогда он меня не полюбит!       — Не знаю. На вашей родине может по-другому любовь выражают.       — Я делаю всё как обычно! Как с другими.       — И другим нравилось?       — Нравилось. Наверно. Я не спрашивал.       — Ну, тогда попробуй с кем-нибудь и спроси.       Бокуто мгновенно расплывается в радостном предвкушении и это не просто улыбка — это приговор, не подлежащий обжалованию.       Куроо хочет курить — срочно, но встать с дивана ему уже не дают.       — А ведь это отличная идея, бро, — тварь жарко шепчет в ухо, наваливаясь сверху, и Куроо проклинает свой длинный язык.       — Хей, Бо, я же человек, — он ещё пытается обратиться к голосу разума, — а люди явно отличаются от твоих сородичей.       — Кейджи тоже отличается, — успокаивает Бокуто, потираясь пахом, но Куроо ни от таких слов, ни, тем более, действий не успокаивается и пытается выбраться, пихаясь коленями и локтями, но руки быстро оказываются в плену чужих ладоней, а сверху придавливает весом натренированного тела.       — Хей, Куроо, — Бокуто ведёт широкой ладонью по бедру, задирая край шортов, — давай, это будет по согласию.       Пульсируют вытянутые зрачки, заслоняя весь остальной мир. Бокуто просто хочет трахнуть человека — из интереса — и даже не притворяется. И в этом, кажется, он весь — эгоцентрик в пике детской непосредственности.       Куроо бы впору подумать, только поздно, он всё понимает и так.       Акааши позволяет Бокуто любить себя, за это Бокуто позволяет Акааши не существовать, а жить. Что может предложить им, нелюдям, такой среднестатистически обычный человек как Куроо?       Подопытное тело.       И Куроо раздвигает ноги под натиском чужого колена, стараясь вдыхать между жёсткими рвущими поцелуями — и кто только эту тварь целоваться учил — и не давиться на беспорядочные глубокие толчки в самое горло ненормально длинного языка.       Думает, безо всякой впрочем надежды — вдруг и Акааши придёт?       Но Акааши не приходит.       Мышцы у Куроо тянет потом неделю, хотя ходить, не морщась от боли, удаётся уже через день.