заживо

Ундервуд — Нельзя заходить в спальню к богу

      Уже на следующее утро не сросшаяся до конца рана-пропасть усугубляется.       Куроо честно ожидал, что преследование будет наоборот, оно так логичнее, понятнее, но снова ошибся, и теперь лишь наблюдает — вернее пытается — за двумя мельтешащими тенями, отмечая скорее отбрасываемую с пути мебель, чем сами движения. Бокуто носится без какого-либо плана, резко сворачивая и перепрыгивая препятствия. Акааши настойчиво догоняет, часто пускаясь наперерез, но не может сдержать любовника, физически тот всё же превосходит и намного.       Куроо даже делает ставки — мысленно и почти машинально, усевшись на стол со спасённой кружкой чужого кофе, пока его не окликают — одновременно оба.       — Куроо, спаси меня!       — Куроо-сан, поймайте его.       Куроо, конечно же, выбирает Акааши, и опрокидывает остывшую жидкость почти наугад — попадает точно в обиженную мину Бокуто, и падает сам, сверху, сбивая с ног. Бокуто только горестно хныкает, но на удивление не отбивается, покорно поднимаясь следом. Ладонь у него какая-то вялая, чуть тёплая, и глаза совсем потухшие, но Куроо не стыдно, ему каждый плюсик важен, даже вот такой, как сейчас — одобрительный кивок Акааши.       — Бокуто-сан, хватит убегать, это бесполезно, — тот резко раскрывает какую-то книжку, впиваясь безразличным взглядом.       Куроо многое в этой жизни видел, но его реально тошнит, хотя на желтоватых страницах всего лишь чёрно-белый набросок, едва ли не план — расчленения и, похоже, заживо.       Куроо машинально закрывает чужие глаза ладонью.       — Ксо, Акааши, зачем ты ему такое показываешь?       — Да, Кейджи, зачем ты мне об этом напоминаешь? — глухо вторит Бокуто и прижимает ладонь сильнее, словно боится, что не выдержит и посмотрит.       — Это ваше домашнее задание, Бокуто-сан, и если вы снова его не сделаете…       — Кейджи, прекрати! — Бокуто резко дёргает руку, Куроо, даже если хотел бы, не удержал, и та падает вниз.       — В следующий раз знаки будут усиливать боль не в три, а в шесть раз.       — Знаки? — Куроо невольно проговаривает вслух, они и вчера вспоминали эти самые знаки, а теперь едва не звенят перекрещенными взглядами.       — Следующего раза не будет, — Бокуто выпрямляется, до хруста в позвонках, становясь сразу выше, и вновь теряет всю наносную человечность, словно с него сползает слой маски, и хотя нет ни обычных когтей, ни перьев, но Куроо сводит липкой дрожью, да только отшатнуться некуда, за спиной стол.       — В этот раз тоже не вы, Бокуто-сан, резали их.       — Я виноват. Но я не буду, слышишь, не буду этого делать с тобой! Я люблю тебя!       — От того, что вы так часто что-то повторяете, оно не становится реальностью.       — Становится, Кейджи, правда, ты только поверь!       Акааши закрывает глаза и с усилием выдыхает:       — Вы не всесильны, Бокуто-сан. Просто смиритесь уже с этим.       Злополучная книга приземляется под ноги с глухим стуком, распадаясь на листы. Бокуто с размаху наступает, разламывая корешок, поддевает пару раз голой стопой, пока не запинывает под диван, и в этот раз Акааши даже не делает замечания, просто уходит и, судя по хлопкам дверей, из квартиры.       Куроо прикуривает трясущимися руками, прислонившись всё к тому же столу. Дым горькой дорожкой уходит к потолку, совершенно белому и пустому, на нём даже светильника нет ни одного, что уж говорить о трещине или декоре — зацепиться не за что. Давит чужим взглядом: оценивающим, раздевающим, нет — даже сдирающим: кожу, мышцы, фасции, оголяющим до самого остова. Это ощущение длится совсем немного, несколько секунд, но повернуть голову и встретиться с таким взглядом страшно, поэтому на предложение прогуляться Куроо просто кивает.       За ужином совсем тихо, каждый молча смотрит в свою тарелку, даже Бокуто, обычно разговаривающий с набитым ртом, вяло ковыряет вилкой кусок мяса, а то, во что Акааши превратил свою порцию, скорее напоминает гистологические срезы, чем куски.       Дышать нечем.       Куроо толкает створку окна, свежий ночной воздух врывается со свистом, шуршат за спиной взлетающие салфетки, звенят брошенные приборы.       — Я перевёл пару книг, — Акааши поднимает опрокинутый стул, — вам будет полезно, раз уж не хватило ума сбежать за эти дни на другую сторону Земли, — оглядывается от двери, совсем серый. — Хотя это не помогло бы.       — Не помогло? — Куроо шагает следом, порываясь схватить стиснутую в кулак ладонь, но то промахивается, то не решается.       — У Бокуто-сана повышенная потребность заботиться о ком-то.       — Значит, я всё-таки типа домашней зверушки?       — Я читал, что на Земле принято заводить котят, чтобы научить детей ответственности и воспитать в них любовь к живым существам.       — Разве Бокуто ребёнок?       — Пока не достигнет трансформации, да. Неоперившийся птенец.       Куроо роль котёнка чертовски не нравится. Ещё больше — тень неугасимого страха в красивой пустоте неживых глаз.       — Но вы не бойтесь, Куроо-сан, тем, кто вас сломает, будет не он.       Куроо на это молчит, просто молчит, Куроо реалист, стёсанный до цинизма, и он всё понимает, даже то, чего не хочет — для Акааши он даже не котёнок, бактерия под микроскопом.       Акааши роется на столе довольно долго, странно видеть там такой беспорядок, видимо, визит родственников Бокуто и правда был для них обоих серьёзным испытанием.       Куроо касается руки, будто случайно, не торопясь забирать груду тетрадей — холодная, совсем холодная, прозрачная, синюшную каёмку не скрывает даже классический маникюр, и пульс едва вьётся гнилой нитью.       — Почему ты такой холодный, не успеваешь восстанавливаться?       — Нет. Так задумано. Они, — ни Акааши, ни Бокуто никогда не называют ни планет, ни своих рас, то ли военная тайна, то ли просто не подберут эквивалент на японский, — яркие, горячие, даже жаркие, из-за высокого метаболизма и способности материализовывать внутреннюю энергию. Поэтому мы такие холодные и бледные, — усмехается той, жуткой, ухмылкой, в которой обиды через край, — чтобы вызывать отвращение.       Куроо припоминает, что Акааши никогда не трогает Бокуто без приказа, даже наоборот тщательно прячет руки в складках простыней или одежды, или просто сцепляет друг с другом. И губы тоже — прячет.       — То есть таких, как Бокуто, такие, как ты, обычно не вставляют? Поэтому ты не трогаешь его и себя не позволяешь? Ты же не боли боишься, — Куроо вдруг понимает слишком многое, и это лично для него ничего хорошего не предвещает, но всё равно выпаливает прямо в равнодушные глаза. — Боишься, что он тебя, скучную ледышку, разлюбит?       — Нет, — Акааши не меняется в лице, но Куроо чувствует, как пульс под пальцами толкается сильнее, — мне это не нужно.       — Любовь или прикосновения? Что тебе не нужно, Акааши?       — Ничего, — Акааши вырывает ладонь из силков пальцев так яростно, что режется острым краем листка, — ничего мне не нужно, — алыми каплями орошается длинная царапина, бессовестно нарушая девственно-неживую идеальность кожи.       Красиво. Кадык дёргает от засочившейся по горлу липкой слюны. Куроо от такого совсем с ума сходит — бьётся, бьётся, в его руках бьётся Акааши, но лишь глубже вязнет в объятиях. Ладони у Куроо тоже бьются, втапливая дёргающиеся лопатки и затылок.       Нужно. Всё это Акааши нужно — Куроо же видит, чувствует в каждой трещинке равнодушной маски, в каждом взгляде исподтишка, в стиснутых пальцах, в проглоченных стонах и слезах, да Акааши, вообще, оживает только в руках Бокуто.       Мокро, больно, паршиво, разрывает воем, но Куроо не отпускает, а Акааши больше не вырывается.       Самая непробиваемая стена невидима и каждый строит её сам, Акааши особо старательно, укладывая огромные глыбы сомнений на фундамент запретов и законов, но это не значит, что в неё бесполезно биться.       Куроо будет биться, пока лоб не проломит, пока шкуру напрочь не сдерёт.       Даже если в эту брешь протиснется чужая, не его, рука.       Куроо не альтруист, ни в одном глазу, Куроо просто болен — смертельно.       И Куроо отпускает, с усилием разжимает сведённые пальцы, под влажную футболку тут же заползает холод.       — Ты не можешь запретить любить — ни себе, ни другим.        Акааши фыркает и одаривает привычным, снисходительным, взглядом:       — В вашем конкретном случае диагноз совсем другой.       — И какой же?       — Некровуайеризм с элементами фетишизма и гигрофилии.       — Хей, Акааши, нельзя судить о человеке по записям его псиахтра! Как ты, вообще, их достал?       — Я ничего не доставал, Куроо-сан, мне вполне хватило прочтения медицинской энциклопедии.       — Тогда я требую возможности обжаловать приговор…       Акааши улыбается — чуть-чуть.       У Куроо свет меркнет — вспышками.       Иероглифы, выведенные рукой Акааши, под стать ему самому — такие же ровные, правильные, аккуратные, вот только складываются они не в волшебные истории о межзвёздных путешествиях и не героические опусы покорения миров. Сухое перечисление основных вех колонизации: высадка более прогрессивной расы, недолгое сопротивление, субтотальное уничтожение, случайное открытие нового способа получения энергии; краткая справка о нынешнем положении дел, длинный перечень основных запретов и несколько страниц, открывающих бездонность пропасти между коренным населением и пришельцами.       Кое-что Куроо уже знает из болтовни Бокуто, о многом догадался сам, но часть о трансформации господствующей расы читает с интересом, пытаясь хоть представить обретаемые возможности, но дальше космических путешествий путем телепортации поверить просто не может. Фантазии не хватает. Или безрассудности?       Он листает дальше, перескакивая графики достижения этой самой трансформации и схемы наиболее рациональных способов получения энергии, потому что это — умерщвление разными способами, он, как студент-медик, представляет во всех красочных подробностях.       Понятно теперь, почему отношения между ними запрещены. Трудно убить, глядя в любимые глаза. Да даже просто симпатия или дружеские чувства грозят перепадами энергии и низкому прогрессу или даже невозможности обмена.       Энергетическая импотенция.       А главенствующей расе нужны сильные и не сомневающиеся ни в себе, ни в установленных законах особи, чтобы продолжать экспансию.       И как только Бокуто правда запал на такого — отличного? Ведь были же у него другие партнеры и партнерши, и это было, как он хвастался, очень круто.       Гудит голова и строчки норовят смазаться, ползут неровными червяками, путаясь и перескакивая. Куроо вынужден перечитывать несколько раз по одному и тому же месту, но смысл всё равно ускользает. Похоже, он понимает лишь треть, потому что многие вещи Акааши просто не знает, как обозначить, не находя эквивалента. Глубоко впивается лишь то, что полезных накопителей энергии после жестко подавленного бунта рождается совсем мало, и теперь они достаются лишь самым достойным, тем, у кого потенциал огромен, и в случае нарушений Акааши отдадут кому-то другому, переложив всю вину на Бокуто. Единственным правом подобных существ остаётся выбор хозяина при активации дара, а потом их ждёт лишь подобие клетки и каждодневная смерть, пока не истощатся полностью.       Значит, Бокуто не врал — Акааши его сам выбрал, да только Бокуто на той церемонии, кажется, не должно было быть.       Через несколько часов Куроо не просто тошнит, едва не выворачивает. Он затыкает рот сигаретой, но горькая слюна прожигает до самого желудка, лишь усиливая мерзкое чувство бессилия.       Лучше бы он ничего не знал.       Куроо захлопывает тетрадь, с тоской оглядывая ещё не прочитанную стопку. Акааши специально что ли самое жуткое выбрал? Нет, он, конечно, догадывался, что Бокуто не ангел, спустившийся на грешную Землю спасать заблудшие души, что это тварь в полном смысле слова — беспощадная, эгоцентричная, неукротимая, словно стихия, и такая же неистовая, что в ласке, что в наказании. Но между строк чётко читается: однажды они придут на твою планету, чтобы насладиться тёплым мясом или потешиться кровавыми фейерверками.       Куроо честно боится, особенно смотреть Бокуто в глаза, теперь возможности и мотивы этой твари не оставляют ни шанса, но что-то не сходится, что-то не так.       Зачем Бокуто так рисковать, ведь не ради же обычного — да даже такого ненормального — траха?       — Хей, Тецу, чем это ты таким скучным занят?       Бокуто маячит довольной улыбкой ровно до той секунды, как вчитывается в текст.       — Не читай это. Там всё неправильно.       Бумага осыпается рваными ошмётками, сверху присыпает пеплом из дёрнувшейся сигареты.       — Ну там, конечно, всё правильно, — Бокуто падает рядом на пол, сотрясая балкон, раздавленная пачка царапает шелестом фольги, — но неправильно. Мне не нравится.       По глотке ползёт вязкий комок. Куроо едва не давится, таким разозлённым Бокуто он ещё не видел.       — Ладно-ладно, — и Куроо примирительно вскидывает руки вверх — сдаётся. — Тогда сам расскажи.       — Я же тебе рассказывал, — Бокуто вертит смешно головой, тянется уже улыбкой, пока бледной, но уже тёплой, и Куроо совсем не страшно.       — Как ты Акааши встретил? Это ведь до церемонии выбора случилось?       — Да, мы встретились, когда я на спор залез в их храм! — Бокуто вспыхивает восторгом, теребя при этом остатки тетрадей, словно пытаясь сложить из них что-то типа самолётиков. — Кейджи был очень серьёзный. И грустный! Он меня стукнул книгой. Два раза, — и смеётся, будто это был самый счастливый день в его жизни.       — А ты? — невозможно не улыбнуться в ответ и Куроо тоже улыбается.       — А я сказал, что если удивлю его, то он будет со мной встречаться. И набрал за неделю рейтинга в два раза и попал на церемонию досрочно. Вот! Акааши правда удивился, меня в список прямо на ходу в то же утро внесли. И он меня выбрал!       Бокуто за свою недолгую речь успевает всю бумагу перепортить, но в конце всё же гордо показывает кривобокого журавлика. У того на крыльях тянутся иероглифы, но складываются теперь в совсем другие слова.       — А на Землю вы как попали? — Куроо немного стыдно, но его совсем не волнует возможность космической экспансии, потому что если Бокуто сейчас скажет, что он прилетел разведать каковы земляне на вкус, то сделает это со столь искренним рвением, что сам в рот полезешь, лишь бы не расстроить.       Но Бокуто расстраивается заранее, видимо, Куроо снова наступил на болезненную мозоль.       — Я очень плохо поступил с Кейджи и он не разговаривал со мной, совсем. Игнорировал, будто меня не существует.       — Ксо, Бокуто! Не пугай меня! А не то я врежу тебе по морде!       — Ага, — тот грустно ковыряет стену, такими темпами дырку пробьёт часа через два. — Врежь, Куроо, я, правда, виноват. Я не знаю почему так, но меня ломает от желания его трогать, и ласкать, и целовать, и просто рядом сидеть и смотреть. Это ненормально.       Конечно, ненормально. Любить кого-то, кроме себя, совершенно точно ненормально, ведь тот другой совсем другой, и дело не в расе, планете или поле.       Любовь большее извращение, чем некрофилия, и нет, Куроо себя не оправдывает.       Только Куроо всё равно не понимает и, видимо, у него снова всё на лице написано, потому что Бокуто громко вздыхает и поясняет:       — Я не мог его убить. Вообще. Он меня даже провоцировал, но я совсем не могу на него сердиться. А так нельзя, понимаешь? Там, — в жёлтых глазищах совсем жуть, они чернеют и будто ломаются, — так нельзя.       Перебирает позвонки липким потом, разрывает глазницы. Куроо чувствует, как лопают сосуды, один за другим, вдавливаясь колкими песчинками.       — Ну, и я немного расстраивался…       Представляет Куроо, как от этого немного всю округу трясло, если сейчас так хреново.       — Тогда нас сюда сослали.       — Хей, зачем такую прекрасную планету ссылкой обзываешь?       — Земля для меня как огромная песочница: и убиться не могу, и сбежать отсюда без крыльев тоже. Это напрягает.       — Так отрасти свои крылья. Ты же можешь!       — Не могу, — царапает серьёзным взглядом, до самого нутра, раздирая чужой тоской. — Пока не могу.       — А я рад, что ты не можешь улететь, — оно само выскальзывает, Куроо поспешно закрывает рот, прикусывая язык.       — Почему? — светятся округлившиеся от удивления глаза, радужка прорывается лучиками охры, топя реальным теплом, кажется, под таким взглядом может расцвести бутон, и не один.       Куроо тянется к этому невероятному свету всем собой и неловко тыкается губами в раскрытый для нового вопроса рот.       Потому что.       Куроо не знает почему и надеется никогда не узнать.       — Больно? — в голосе Бокуто странная смесь удивления, заботы и восторга.       Восторга, пожалуй, больше.       Бокуто в полном восторге, что с Куроо все эти синяки, царапины, засосы не исчезают, как с Акааши, бесследно, а долго цветут, изменяются, порой вовсе не сходят.       Бокуто думает, что это красиво. Куроо думает, что Бокуто ненормальный, и пару раз пытается оставить что-нибудь подобное, но перья в рот лезут, да и кожа, словно бронебойная, фиг прокусишь.       — Конечно ему больно, — холодный палец чуть надавливает на налитый синяк и Куроо шипит в подушку. — Он же человек.       Акааши словно чувствует и, как только Бокуто начинает пересчитывать оставленные метки или недвусмысленно заваливать потрахаться, появляется и рассматривает происходящее с видом ведущего специалиста по людям вообще и нему, Куроо, конкретно, отступая, впрочем, на недосягаемое для рук расстояние.       Аналогии с котёнком не отпускают.       Только Куроо всё равно никуда не уходит, прикрываясь от инстинкта самосохранения справкой от психиатра и это срабатывает вот уже третью неделю.       Губы и пальцы обоих дотрагиваются осторожно, будто исследуют, обводя контуры, надавливая, соскребая корочки. Поцелуи ложатся ожогами, пронзая острым наслаждением, чужое дыхание обжигает. Под такими ласками расползаются кровоподтёки, гудят переполненные кровью сосуды, края ранок трещат, растрескиваются глубже, но Куроо упорно лезет ещё ближе, теснее. Всё это терпимо, по крайней мере, пока Бокуто не начинает зализывать широкими мазками свои же укусы.       Слюна у него едкая.       — Хищная птица! — в сердцах вскрикивает Куроо, теперь больно по-настоящему.       Бокуто смеётся: — Сова!       Тварь — думает Куроо, на нём и так живого места нет, но всё равно приподнимается, позволяя стащить штаны.       Акааши сегодня сидит совсем близко, водит кончиками пальцев по спине и пояснице, пару раз добираясь до свежего — утреннего — укуса на ягодице.       Бокуто совсем не слышно, будто тот перестал дышать. Куроо оглядывается: так и есть, замер с чужими трусами в руках и слюной капает. Перегреется ведь, и Куроо ударяет ногой наугад, слышится громкий стук и очень тихий смешок. Бокуто вскакивает с пола уже в режиме торнадо, поэтому Куроо тоже трясёт, он с трудом удерживает вес на коленях и локтях, прогибаясь под настойчивыми ласками.       Трётся горячий член между ягодиц, Куроо ищет под подушкой пузырёк со смазкой, но тот выскальзывает из влажных пальцев, а в загривок вцепляются мощные челюсти, так что теперь не достать. Стоны рвутся пополам со слюной, тело горит от прикосновения жарких шершавых пальцев, а те то прихватывают соски, то гладят тугой член. Головка всё чаще упирается в дырку, ещё растянутую после утреннего секса, но всё же сухую, и Куроо подаётся назад. Хочется, нестерпимо хочется почувствовать Бокуто внутри.       — Вот, — над головой невозмутимо отзывается Акааши, — смазка.       Между ягодиц плюхается склизкая масса, прожигая холодом.       Куроо передёргивает от контраста.       От ледяных пальцев, обводящих губы, сносит окончательно. Так и подмывает ткнуться горящим лицом в подушку, но так ведь Акааши не видно, и Куроо заглатывает поглубже, обсасывая фаланги, пока они не становятся почти тёплыми, потом прикусывает. Бокуто вбивается сзади, едва не вытряхивая из желудка остатки завтрака.       Акааши внезапно краснеет и выхватывает пальцы, пряча их привычно в карман.       — Кейджи, у тебя стоит? — глухо хрипит сзади.       — Да, — тот кивает растерянно и прикусывает губу, чёртову нижнюю губу, которой ни один из них не касался так много дней.       Куроо вскрикивает, острые клыки вспарывают кожу в опасной близости от сонной, следом смачно хлюпает загоняемый на всю длину член.       Звездит в глазах от кайфа, как проходится твёрдый член по простате. Куроо сквозь стоны едва выцеживает:       — Давай отсосу.       Сил дотянуться рукой не хватает, и так едва держится, и Куроо просто открывает пошире рот, облизывая языком пересохшие губы. Член Акааши едва касается их — холодный, несмотря на твёрдость и рисунок вздувшихся вен, на ощупь почти как у трупа, и головка синюшная. Куроо готов убить себя сам, потому что у него снова всё на лице написано, и Акааши болезненно дёргает ртом и отшатывается.       Куроо тянется следом, достаёт только языком, лижет, как пресловутый котёнок, пока Бокуто сверху не притягивает Акааши к себе. Теперь входит глубоко, с обеих сторон. Над головой рвутся мокрые поцелуи, взводя голодной дрожью. Хлюпает о щёку головка, Акааши прижимается впритык, и Куроо остаётся только осторожно сглатывать, водя языком по теплеющей коже, пока солоноватая струя не залепляет горло.       — Извините, — шепчет Акааши, размазывая по покрасневшим щекам то ли слёзы, то ли слюну.       — Прости, Тецу, я на минутку, — вторит осипший Бокуто, выходя совсем, и Куроо падает в смятые влажные простыни, ощущая себя примерно таким же.       Он откашливается так рьяно, что живот сводит.       Ксо, до чего же хорошо, даже если херово, даже если тебя кинули прямо посередине улётного траха!       — Кейджи, можно? Правда, можно? Ну, хочешь, я когти совсем состригу? — доносится сбоку. Они возятся так жарко, что очень завидно, и Куроо переворачивается на дрожащих руках.       Акааши прекрасен: сквозь разведённые пальцы проблёскивает раскрасневшаяся кожа, распухший рот бесстыдно блестит, плечи вздрагивают на каждое движение Бокуто, жадно припадающего между ног. Куроо ни черта не видно из-за вскинутых мраморных бёдер, но он прекрасно помнит какой у Бокуто длинный и горячий язык, как тот умеет нетерпеливо, но тщательно вылизать, проходясь широкой дорожкой от ямки между ягодиц до поджавшихся яичек. Сейчас, судя по судорожному дыханию, он оглаживает нежные края ануса, растягивая для себя тесное отверстие.       Перышки жемчужно-стального оттенка прорываются на глазах, разбегаясь трепещущим покровом от мощной шеи до самых запястий, прорезаются более тёмные, почти чёрные, вдоль позвоночника, крючковатые когти цепко впиваются в кожу ног, расчерчивая алыми штрихами белизну. Куроо не страшно, наоборот грудь распирает восторгом, пах — дурной кровью. Он проводит ладонью по члену, растаскивая смазку, сжимает совсем сильно, и пока мутит в голове, оттесняя и разум, и инстинкты, дотягивается другой рукой до щеки Акааши.       Акааши внезапно хватается за неё, притискивая плотнее к коже, по-настоящему горячей, будто он сгорает в лихорадке. Он вообще весь яркий, живой, словно вбирает чужую жажду, впитывает возбуждение и удовольствие, получаемое другими.       Беззащитная шея ломается дрожью под широкой ладонью.       У Куроо спотыкается сердце.       Бокуто не ломает — впивается клыками. Клякса киновари стремительно расползается из краёв засоса, манит невыносимо, Куроо прикрывает её чьей-то футболкой и дышать сразу становиться легче.       Чёртов триггер! — у Куроо самого в предвкушении сжимаются пальцы.       Бокуто больше не отвлекается, входит непривычно осторожно, едва вставляя головку. Акааши недовольно хмыкает и тянет любовника рукой за шею. Ладонь Куроо прилипает к чужим губам, те прихватывают кожу на грани ощущений, продирающих до последнего нерва, и Куроо кончает раньше всех, утыкаясь лицом в совсем тёплое, обслюнявленное плечо.       — Кейджи, ты лучший! — Бокуто наваливается сверху, обнимая обоих, шепчет что-то совсем нечленораздельное Куроо в шею, устраиваясь удобнее, и быстро затихает, явно засыпая.       Куроо с ним — насчёт лучшего — совершенно согласен, потому даже не обижается, только отводит растрепавшиеся завитушки с мокрого виска. Акааши быстро вскакивает, умудряясь вытащить из-под тяжёлого тела Бокуто прижатые конечности, хлопает дверью буквально через секунду.       Опустевшая ладонь холодеет.       Бокуто тут же просыпается, нервно шарит руками по постели и обиженно утыкается в грудь Куроо.       Алеет на лишённом оперения плече засос.       — Хей, Котаро, Акааши оставил тебе подарок.       — Подарок? — Бокуто ощупывается пальцами, оборачивается, смешно морща лоб, едва ли не подпрыгивает, и разглядев маленькое красное пятнышко, распахивает свою жутко красивую улыбку. — Ты видел? Видел? Он мне засос поставил! Теперь всё клёво будет, правда ведь?       Куроо кивает, во рту сохнет, как курить охота, только сил дотащиться до балкона нет.       Высосали твари — досуха.       — Ку-у-у-ро! — тянет жаркий рот возле самого уха, в живот вдавливается вновь твёрдый, сочащийся смазкой член.       Нет-нет, Куроо — пас.       — Прекрати смотреть на меня так плотоядно, — ворчит он, пытаясь завернуться в простыню, но тварь, вновь оперившаяся, разворачивает обратно, впиваясь жёстко в губы.       — Бокуто, нет! — Куроо даже глаза открыть уже не может.       — Бокуто, да! — смеётся гортанно тварь и прикусывает сосок.       Куроо накрывает — током.       Уже совсем ночью Куроо всё-таки доползает до балкона. Сигарета берётся ярко, сгорая намного быстрее, чем обычно, словно Акааши, примостившийся тенью в самом тёмном углу, пьёт не только свой полуночный кофе, но и чужой никотин. Куроо очень хочется придвинуться к нему ближе, но Акааши в его сторону даже не смотрит, будто он под этим звездопадом один.       Куроо прикуривает вторую, когда совсем рядом белеет пододвинутая нога. Пальцы ложатся на ожидаемо холодную стопу, растирая гладкую кожу.       Куроо затягивается пятой, когда сзади подкрадывается Бокуто, наваливаясь на плечи всем весом.       — Что ты будешь делать, когда трансформируешься? — Куроо не понимает, видит ли Бокуто, что они на балконе не одни, но Акааши, судя по замершей тревогой маске, явно собирается скрываться до конца.       — Не знаю. Я пока не думал. Но крылья мне определённо пойдут, — Бокуто как ни в чём не бывало притирается щекой.       — Домой вернешься?       — Нет. Туда точно не вернусь. Там для Кейджи слишком опасно.       Куроо стискивает дёрнувшуюся стопу.       — Тогда тут останетесь?       — Земля меня не переживёт. Да не смейся ты — это правда! — Бокуто обиженно шмыгает носом, но почти сразу же возвращается в хорошее настроение, толкается коленками и локтями, опрокидывая что-то стоящее на подоконнике, и кричит сквозь грохот и дребезг: — А знаешь что? Я решил! Я сделаю новый мир. Для Акааши. Ему ведь понравится?       — Понравится.       Кому не понравится, если ему подарят целый мир?       — А ты с нами пойдёшь?       — Ну, если из Тодая выгонят…       — Ещё как выгонят, я же тебе помогу!       Бокуто нетерпеливо подпрыгивает, упираясь руками в плечи, и Куроо сгибает всё ниже, смех путается в дыме, вскрики в горячем пепле, рассыпающемся вокруг.       На небе пусто, ни звезды, все на дне глаз притаившегося Акааши.       У Куроо кровь сочится из губы.       Сосуды не выдерживают поцелуев — рвутся.       Вот бы так всегда было.