Когда мир запел

Когда поздно вечером она вернулась домой, ее грубо схватили за руку и потащили к очагу, после чего отец еще долго мял ее лицо в своих мозолистых ладонях, поворачивая его так и эдак и недовольно разглядывая еще свежую рану. Он ничего не говорил, и девочка тоже молчала, даже когда приходилось вставать на цыпочки, чтобы не повиснуть ногами в воздухе – но она все равно еле слышно вздохнула от облегчения, едва старый гончар, раздраженно цыкнув, отпустил ее и вернулся к работе. Точно так же – ни за что не отличишь! – он щелкал языком, выбрасывая в выгребную яму только что обожженный горшок, на котором обнаруживалась хотя бы крохотная трещина. И, собственно, Мана не удивилась: ведь для отца она и впрямь была горшком, готовящимся к продаже. Драгоценной девочкой в племени рибика, что уже почти лишилось всех способных к воспроизводству женщин. Уже в день ее рождения мужчины деревни устроили торги над колыбелькой, решая, кому же достанется этот лакомый кусочек, и хотя слабое здоровье уберегло Ману от сомнительного удовольствия впервые забеременеть в тринадцать лет, отец все еще ломал голову над тем, как бы с наибольшей выгодой продать даже небезупречный товар. Наверное, он бы устроил из ее семнадцатилетия настоящую ярмарку. Вывел бы на смотрины, выскобленную, разодетую – ну, поглядите, какая славная кошечка! Еще никем не тронутая, нежная, как только что распустившийся цветок! И кому, думаете, она родит первого котенка, самого сильного, самого красивого? Может, тебе? Или тебе? Ну, и кто даст больше? Больше? Больше?!.. …Так что квохтанье матери, подскочившей с платком в руках и принявшейся оттирать глиняные разводы, девочка восприняла даже с раздражением – ведь, пока отец не потерял к ней интерес, благочестивая супруга и не заикнулась в защиту дочери! Так что вся ее напускная забота не стоила и комка старой шерсти: в этом доме, который Мане полагалось считать родным, не было ни одного существа, к которому она могла бы обратиться за помощью или хотя бы просто уткнуться в плечо носом, как той малознакомой девочке, рядом с которой они шли, обреченные стать жертвами, с каждым шагом приближаясь к собственной погибели. И на какой-то миг – совсем коротенький – Мана вдруг пожелала вновь оказаться в той пещере у озера, где ее чуть было не сожрал проголодавшийся демон. Вновь ощутить пустоту под ногами и впившуюся в тело веревку, услышать жуткий рев и звон мечей, почувствовать в воздухе запах крови, в котором мускусный кошачий дух мешался с едкой, выбивающей слезы из глаз желчью. По крайней мере, там никто не врал. И не притворялся. Там просто плакали от страха, не зная, чего можно ждать в следующий миг – липкого поцелуя клыков на шее или же шального удара клинка, которому достанет совсем немного, чтобы развалить напополам хрупкое девичье тело. И будет ему совершенно все равно, что перед ним – драгоценная кошка, инструмент для продолжения рода, сокровище племени… он просто милосердно оборвет эту бессмысленную жизнь. Ну, или пройдет мимо, побрезговав – и как в насмешку чиркнет по щеке каменным осколком, когда беснующийся от боли демон начнет буянить под низкими сводами, наталкиваясь на стены своей бронированной тушей. На всю жизнь оставив ей позорную зарубку – напоминание об ее собственной никчемной слабости… …Так что в тот вечер она молча вытерпела все хлопоты вокруг себя и, едва дождавшись позволения, отправилась в постель, тут же свернувшись клубочком под стареньким одеялом. В носу чувствовался жар, но все слезы она уже давно выплакала, и Мана лишь порывисто, будто в лихорадке, вздыхала в душной темноте, сжимая потные ладони в кулаки. «Лучше… лучше бы нас вообще никто не спасал». Хотела бы она так сказать. А еще лучше – крикнуть, громко и яростно, выплескивая многолетнюю обиду, горечь и чувство опустошенности. Хоть раз в жизни доказать, что она – не просто «инструмент», не живая кукла, призванная раз за разом вынашивать очередного ребенка… Но – увы, к тому времени, как вернувшиеся конвоиры спустили их на землю и развязали глаза, кричать что-либо потерявшему сознание охотнику за головами было уже поздно. Мана даже толком его рассмотреть не смогла – большую часть лица незнакомца скрывала грязная повязка, а длинные и, кажется, светлые волосы повисли намокшим колтуном – так что осталось лишь бессильно скрипнуть зубами, когда их собрали вместе и, окружив плотным кольцом, повели обратно в деревню. Все возвращалось на круги своя. Ничего не изменилось. Ничего и не собиралось меняться. Не в этой семье. Не в этой деревне. Не в этом прогнившем насквозь мире. Так что, если уж так хочется перемен… – Не передумаешь? – странный кот смотрел на нее липким взглядом, этот щегольски выглядящий кот с лихо закрученными усиками, но – удивительное дело! – в его взгляде не чувствовалось привычной похоти, – Не бесплодная же, да и в Рансене быть матроной из родильного дома – не самая худшая участь… – Не передумаю, – всеми когтями уцепившись за свою решимость, Мана крепко сжала зубы и прошила с таким трудом обнаруженного в большом городе хозяина борделя свирепым взглядом, выпятив подбородок и словно бы выставляя свой шрам – метку позора, награду за храбрость, символ кипящего в ее душе непокорства – на всеобщее обозрение. …то начни, в первую очередь, с самой себя.