The Game of BLRFC

Дан закусывает губу: — Ну, эм, я не хотел бы распространяться. То есть, я понимаю, почему ты спрашиваешь, но то, что происходит в моей голове по ночам, касается только меня. — Сны, Джоши. Что ты видишь во сне? Голос Джозефа звучит ласково, уходя в интимную хрипотцу, но в этих нотках Дану чудится угроза. Рассказать Тайлеру о своих снах почему-то становится страшнее, нежели выпутываться из пугающих видений, где был кто-то… кто-то смутно похожий на Тая. Жестокого, злого, черного внутри. Джош пытается отбиться, говорит, что ему не хотелось бы смущать Тайлера. Тот, так же холодно и одновременно обольстительно улыбаясь, заявляет, что Джош не смущает его, а бесит. И сейчас — сильнее, чем когда-либо, поэтому лучше перестать выделываться и просто сказать. Дан бьет ниже пояса: — К тому Джошу ты испытывал схожие чувства или только мне повезло? Тайлера передергивает. Он понимает, что его хотят вывести из себя, причем с вполне определенной целью и, выдыхая через сжатые зубы, цедит: — Внешнее сходство не гарантирует сходства внутреннего. Порой я вообще не понимаю, почему разговариваю с тобой. Дан хочет сказать: «потому что тебе страшно», но это будет слишком жестоко. И потом, ему тоже страшно. Поэтому он неуклюже шутит о набившем оскомину Стокгольмском синдроме. Тайлер, казалось, пропускает его слова мимо ушей. Он смотрит сквозь Дана и задумчиво, будто разговаривая с самим собой, роняет в полумрак подвала слова: — Знаешь… Доверять кому-то страшно. Доверяться — смерти подобно. Я ведь не знаю, насколько реально все то, что я вижу вокруг себя? Я не могу дружить с кем-то. Не могу любить кого-то. Не хочу привязанностей. Потому что пропадут или они, или я. И это будет больно. — Ты ведь даже не пробовал стать нужным кому-то или, там, просто дружить, — увещевает его Джош, — почему ты сразу решил, что все будет плохо? Тай щерится: — Ты серьезно думаешь, что увидел меня пару раз и успел все обо мне узнать? — Оу. Ну, мы вообще-то спали вместе. Не считается? Помедлив, Тай кивает: — Это было довольно забавно оба раза. И оба этих раза мы ругались так, что я хотел подорваться домой среди ночи. — Так бы я тебе и позволил, — угрюмо бормочет Джош, потирая горбинку на носу. Джозеф смеется — взахлеб, и Дан жадно ловит звуки этого смеха, как признак, призрак того, что для Тая еще не потеряно. А тот заходится, с трудом выговаривая: — Ты… ой… Ты решил, что можешь мне что-то позволять или не позволять, Джоши? Ты откуда взялся такой? — Мимо проходил. Дан огрызается, понимая, что обманулся. Что нормальным поведение Тая назвать нельзя. Но ведь он пытается помочь. Он пытается вернуть того в обычную, прекрасную своей обыденностью жизнь, где ты уверен в том, что слышат твои уши, видят твои глаза и чувствуют твои руки. Будь Тайлер чуть менее психованным и чуть более предсказуемым, он бы обнял его, как обнимал прибегавшую к нему за утешением Эшли. Обнял, подержал в руках, помог устоять перед обрушившимися на голову бедами. Только с Тайлером так не получится. Он не подпускает, отговариваясь совершеннейшим бредом. — У меня был друг. А сейчас его нет. Он понимал меня. Так что я пробовал, и больше не хочу. — Тай бубнит, не обращая внимания, слушает его Джош или нет. Отреагирует хоть как-то или нет. Дан от услышанного съеживается и язвительно, но скорее по привычке, нежели из желания обидеть, ворчит: — Зато я тот, кого ты с полной уверенностью можешь назвать реальным, а не выдуманным другом. — Насчет друга я бы подумал, — перечит Тайлер, — а что в тебе реального? — А то, друг, — Дан нарочно выделяет последнее слово, — что, реши ты меня выдумать, придумал кого-то более сговорчивого. Джозеф неприязненно смерил его взглядом: — Сговорчивого? Ну уж нет, мне пластилин не нужен. — А кто тебе нужен, Тай? — тихо-тихо, неуверенно, будто это не пустяковый разговор. Дан смотрит пристально, и Тайлер отводит глаза, озлобляясь. Он не верит — в искренность интереса к себе, не верит в то, что Дан здесь просто так, не верит, что нужен кому-то, ведь он и себе не слишком нужен. Ему становится холодно — оттого, что они в подвале, а он легко одет и на руках выступают мурашки, поднимая тонкие волоски. Тай нервничает, ему кажется, что он зря впустил кого-то на свою личную территорию, доверил свои песни, свои мысли и чувства, которые так легко разгадать. Ему хочется закрыться, стать грубым, стать неуязвимым, и избавиться, наконец, от этого слишком понимающего взгляда. Ему хватает этого взгляда во сне, там легче, там все понарошку, можно делать все, что хочешь, не боясь отравляющего мысли и желания «а вдруг». Он хочет вернуться в сон, где рядом с ним — то или тот, что похож на Дана. Сон не давит, он только пугает, а к этому можно привыкнуть. В воздухе еще висит вопрос, и Джош пристально смотрит, нервно кусая губы, пытаясь угадать, каким будет ответ Тайлера, если вообще будет. Джозеф мельком думает, что он, верно, и вправду двинулся умом, потому что готов принять человека только в том случае, если вместе с человеком ему дадут железобетонные гарантии — он не пропадет. Не изменит. Не разлюбит. Не раздавит. Не посмеется. Джозеф методично отбрасывает знакомых ему людей, предпочитая отрицание поиску компромисса. В итоге он остался один, и чуть не отбросил себя, как закономерный итог, но Джош… Да, Джош… Он ждет ответа, и Тайлер делано равнодушно отвечает: — По меньшей мере, не такой, как ты. Он не смотрит на Дана, он чувствует, как тот захлебывается воздухом, и трет щеку, потому что удар словами это больно, болезненнее гораздо, чем заехать кулаком в челюсть. Слова выбивают опору из-под ног, раздирают спрятавшееся за ребрами сердце и выжигают внутренности, как уксус, что схватил по ошибке, приняв за воду. Он мысленно торопит его: «уходи, ну же, уйди от меня, я не стою твоих слов, меня не надо спасать, потому что я этого не хочу». Дан пытается выкашлять обиду, но тщетно. Он встает и медленно выходит. Звук его шагов мечется по ступенькам, бьет в барабанные перепонки и Тайлер, откинувшись на спинку продавленного дивана, погружается в мертвенную тишину.

***

Джозеф ложится спать там же, в подвале. Окей, это ненормально, но он слишком заторможен и вымотан, чтобы идти в постель. Какая разница, где видеть сны, если эти сны выучены тобой наизусть? Подвал — то место, где он ближе всего к земле, и если уж он столько раз умирал, то, может, стоит начать привыкать? Тело напоминает о себе — мышцы тянет от холода, его подташнивает, но Тай не выходит. Он вытягивается на диване, поджимая ноги, и закрывает глаза, разглядывая пестрые вспышки под веками. Его не хватятся — его обувь и куртка на месте, и значит, сам Тай тоже в доме. Его не ищут — он не доставляет хлопот, и ладно. Матери хватает Мэдди и Зака, которые постоянно чего-то просят — денег, внимания, времени, пойти с ними, посидеть с ними. Они постоянно напоминают о себе: «мам, я сделал поделку», «мам, я испекла печенье». Тайлер ничего не делает. Он копит грязную посуду в тумбочке и выносит ее стопками в кухню. Раньше он ее мыл, но теперь, когда кухня затянута выворачивающим внутренности принтом, он старается туда не заходить. Возможно, в тумбочке еще стоят тарелки. Возможно, они не заплесневели, потому что иначе Тайлера будут ругать. Ему не нужна ругань. Ему нужно, чтобы не было кошмара в его голове. А еще — чтобы не было кошмара в его семье, когда его швыряли по комнатам и углам, как вещь, которую жалко выбросить, и не к чему применить. Тайлер хотел понимания и любви, он хотел быть нужным, именно этого он ждал, когда соглашался изменить свою жизнь, хотя… Он-то ждал очередной игры, хотел запустить файл, что позволит еще на несколько часов погрузиться в чужой притягательный мир. Связь с этим миром он катастрофически быстро теряет. Он отверг того, кто мог бы дать ему свою… любовь? Тай кривится, вспоминая глаза Дана — встревоженные, следящие за каждым его шагом. Зачем он таскался к нему? Чего ждал? Что проверял? Тайлер не верит в дружбу. Он знает, что отличается от тех, кто учится в одном с ним классе, и не хочет, чтобы кто-то разглядывал его, как экзотическую зверушку в зоопарке. Он не хочет думать, что сам загнал себя в клетку и выходит только чтобы поесть — и то, все реже. Он не конфликтует с семьей, потому что — кто кусает руку с едой? Всех остальных он не подпускает. Тайлер понимает, что уже не боится сойти с ума, потому что в его жизни от этого мало что изменится. В кармане жужжит телефон. Он достает трубку и раздосадовано видит имя Джоша. Тот пишет, что волнуется, и попробует вытащить Тая гулять в следующий раз. За первой смс падает вторая — «мне очень нравится твой голос». Тайлер стирает оба сообщения. Он им не верит. Он не может кому-то нравиться, потому что его руки слишком черны, его душа слишком темна, а такие люди не нравятся. Джош странный, он раздражает, он беспокоит, он тащит Тайлера на свет, а тот паникует, потому что спрятаться от самого себя он может лишь в темноте. И в своих снах. Тай выбирает сны, и заносит номер Дана в черный список. Тот привыкнет. Тот поймет, что не стоило связываться с Тайлером. Собственные мысли убивают его, и он жмется в комок, торопя удушливый сон, спешит в пронизанный пыльным холодом дом, который, верно, стоит изучить получше. Там никто его не найдет, и впервые Таю кажется, что идея остаться в доме — навсегда — не так и плоха. Вчера он отчаянно хотел выйти из этого дома, теперь он думает, что ни за что не откроет дверь.

***

Дом обжигает холодом. В коридорах все так же искрят лампочки, скупо отдавая тусклый свет, на полу — шрамы наста. Тайлер идет, крадучись, нервничая оттого, что не слышит привычный звук падающей из крана воды. Сейчас дом на Лейн-стрит кажется более мертвым, чем когда-либо. Тай не уверен, есть ли здесь кто-нибудь, кроме него. Он хотел бы видеть тут Джоша — того самого, первого. Он помог бы ему, объяснил, как перешагнуть через страх, научил не загонять свое сердце в поисках кого-то назначенного ему игрой. Потому что вот они, оба, нашли друг друга, и если для того, чтобы быть вместе, нужна Игра, он согласен навечно остаться в Игре. Он злится на нового Джоша — того, кто назвал лучшее, что случилось в его жизни, горячечным бредом. Тай ненавидит его за сходство, которое заставило обмануться в первые часы. Ненавидит за готовность меняться, искать и находить. Ненавидит за способность смеяться над страхом. Единственное, на что способен Тайлер — впитать страх в себя, позволить ему свернуться кольцом вокруг зрачка в радужке, создать призму, через которую он смотрит на мир. Страх прорастает в нем, и чернота продвигается выше, перетекает через запястья и черными кольцами обвивает предплечье. В доме пустота. Тайлер толкает плечом двери комнат и видит одно и то же из раза в раз — отстающие от стен лохмотья обоев, облезлые рамы окон, неровный, с выломанными плитками, пол. Пустота. Пыль. В одной из комнат стоит пианино. Старое, рассохшееся наверняка, с искалеченными струнами — морозный воздух не щадит ни дерево, ни железо. Но Тайлер идет к нему, опускается на пол и, закрыв глаза, начинает играть. Он сам толком не понимает, что за звуки льются из-под его пальцев, какую мелодию они создают или искажают, потому что струны неохотно, жалобно отзываются на удары войлочных молоточков. Тай невпопад думает, что в те мгновения, когда фетр ударяет по струнам, им тепло. Тайлеру уже давно не тепло, он заледенел внутри, оттого так спокойно сидит на полу и скользит по холодной пластмассе пальцами. В доме нет иных звуков, кроме звуков его игры, Тайлер слышит, кажется, как оседает пыль, но того, как к нему подходит кто-то и опускает свои руки на клавиши, он не слышит. Он видит эти изумительно-белые, будто мраморные, пальцы, и думает, что, верно, они такие же холодные, как воздух, как мертвое тело, но сейчас его это не пугает. Они играют в четыре руки и мелодия намерзает кусками льда. Страх, взметнувшийся было, опал, и взгляд Тая прикован к этим пальцам. Он готов сидеть так вечность, ему хочется спать, сон во сне завораживает. На периферии сознания бьется мысль, что из этого сна Тай может и не вернуться, но тут его взлохмаченных волос касаются ледяные губы, и Джозеф тонет в спокойствии и убивающей нежности. Он сдвигает свою руку — так, чтобы коснуться той самой руки, неловко толкает мизинцем, смазывая аккорд. Звук стихает, мраморные пальцы ложатся на его подбородок и тянут голову вверх. Тай расфокусированным взглядом смотрит в дрожащую, сплетающуюся в очертания бледной фигуры, пустоту, и шепчет обреченно «Не отпускай меня, Джош».