Я не могу сказать

В этом городе гость непрошеный —

наше прошлое: я и ты

06 июня

      После вчерашней безумной грозы северный город оправился быстро и каменные мостовые, нагревшись за несколько утренних часов июньским пеклом, теперь вновь обжигали петербуржцев тяжело сносимым жаром. В одноместной больничной палате тоже было жарко, полуденное летнее солнце сквозь распахнутое настежь большое окно щедро заливало её всем своим светом. Но знойно в помещении было не только по этой причине, между Зоей Павловной и Петей Буевичем разразилась самая настоящая баталия.       Она в цветастом шифоновом платье раздражённо вздувала кудрявый локон с лица, спадающий прямо ей на глаза, он – несмотря на облачение в летнюю светло-жёлтую рубашку и лёгкие брюки чувствовал внутренний жар от схватки с Зоей и пытался охладить проступившие на его лбу капельки пота дуновениями своего дыхания. Они стояли в самой середине палаты около больничной кровати и тумбы, причём стояли насмерть, буквально пригвоздившись и вцепившись мёртвой хваткой обеими руками в аппетитную сахарную плюшку в прозрачной заводской упаковке, и то и дело перетягивали её, как замызганный канат на школьных спортивных эстафетах. На себя − Положи на место, я сказала! От себя − Зоя, не отдам! Я с дежурства, я есть хочу! На себя − Да ну и что?! Придёшь домой, тогда и поешь! От себя − Не поем, мне потом опять в контору на целый день. На себя – А меня это не колышет! По дороге поешь. От себя – Вообще-то я скидывался и имею право на маленькую долю! На себя − На маленькую долю, говоришь? – Зоя, не ослабляя хватку левой руки, дотянулась правой до мешка с карамельками, что лежал на тумбочке, и протянула Петьке первые три, случайно попавшиеся сверху: две апельсиновые и одну банановую. – Вот твоя доля, Буевич, и сверкай ботинками! От себя − Да т-ты издеваешься что ли?! – Петька при виде «щедрого» карамельного подаяния от Зои даже начал заикаться. На себя − Буевич, ты что ли у нас больной?! Нет? Ну и чеши отсюда, пока тебя самого в палату не определила! Благоразумно со стороны, подальше от эпицентра у самой двери, за всем развернувшимся действием наблюдал Антон Старосельцев. Он стоял, скрестив руки на груди, и тихонько смеялся себе под нос от вида яростной Зои и агнеца Петра, опрометчиво вступившего в бой с рыжим драконом за копеечную плюшку. За годы упорной работы журналистская стезя ради более ярких и острых статей научила его влезать во всё, что только можно и нельзя, недолгий брак с Зоей – тихо-мирно отмалчиваться в укромном уголке. Пока он предусмотрительно следовал второму варианту. Но Петру, державшемуся вполне достойно, до провала оставалось совсем немного, в безоговорочной победе Зои Антон не сомневался. Поэтому вдоволь насмеявшись, несмотря на великий риск для себя и своего здоровья он всё же решил поддержать бедного Буевича. − Заяц, да дай ты ему этот крендель несчастный! Видишь, человек голодный. Зоя резко обернулась в сторону Антона, злобно зыркнула на него, но плюшку из рук не выпустила. − Ишь ты, крендель ему подавай! – а потом как рванула на себя, когда Буевич этого совсем не ждал, окончательно завладев трофеем, – Могу только пендель под пятую точку, чтобы друга не объедал! – и замахнулась на Петьку этой же рукой, отчего тот в испуге шарахнулся от неё. Тогда Старосельцев понял, что взять нахрапом тут точно не получится, стоило действовать намного тоньше, изящнее. Поэтому он обнял её со спины, положил ей голову на плечо и запел нежным соловьём в ухо. − Ну заяц! Зоя картинно отвернулась, вспомнив про себя любимую присказку: «Плавали, знаем». Но Антон в свою очередь тоже так легко сдаваться не планировал, чуть отстранился и положил ей голову уже на другое плечо, укрепив объятия своих рук. – За-яц! Рыжая закатила глаза, томно вздохнув, но на этот раз не отвернулась. – Ты у меня такая добрая, великодушная, и ведь даже последнего куска хлеба для страждущего не пожалеешь! Правда? – Ну что, что ты хочешь от меня, я не пойму? – Малыш, отдай ты ему эту плюшку, ради бога, Фёдору и без неё еды полным-полно достанется. – Ладно, – немного поколебавшись, Зоя согласилась отдать честно завоёванное, – На, держи свою плюшку, Буевич! – и кинула её Петьке чуть ли не в лицо. Разочарованная исходом битвы, она высвободилась из объятий Старосельцева, оправила слегка помятую им своими ручищами ткань её летящего платья на талии и вернулась к тумбочке, чтобы вернуть взятые ей карамельки обратно в пакет и продолжить раскладку купленных гостинцев для Фёдора. Петька же, и не надеявшийся отбить лакомую плюшку у зав. канцелярии, тут же просиял и одними только губами, по-прежнему страшась Зои, поблагодарил журналиста за гуманитарную помощь в пользу голодающих работников следствия. − Сильно не обольщайся, – произнесла Зоя, будто почувствовала или даже увидела эти плутливые переглядки между мужчинами, – Докинешь сверху в общак ещё сто рэ, понял меня? − З-зоя! – вновь от негодования заикнулся Петька, – Это что за курс у тебя конский?! – Какой заслужил, такой и есть! – Тогда беру ещё яблоко и сок! И ничего не знаю! Буевич быстрее сапсана схватил с тумбочки озвученное, на что Зоя успела лишь открыть рот от удивления появившейся откуда ни возьмись храбрости Петра, и, прижав к груди сильно-сильно краденный прямо из-под носа смотрителя провиант, убёг в посетительское кресло, как в укрытие. – Ах ты, паразит! Теперь Антону оставалось лишь констатировать, что его миротворческая миссия на этом не просто завершилась, а с треском провалилась. Мысленно посочувствовав Петру, тот рассудил, что влезать в схватку во второй раз абсолютно бессмысленно и даже небезопасно, поэтому без каких-либо угрызений совести, которой у большинства журналистов и так не было, отошёл к окну, где облокотившись боком на косяк, всё это время отстранённо стоял Винокуров. − Володь, ты чего такой гружёный? Из-за Фёдора что ли? − Да ну из-за кого же ещё? Конечно, – произнёс Володя, но мысленно признался себе, что соврал.       Соврал не бесстыдно, всего лишь вполовину. Неудача со сбором денег для Курочкина его, конечно же, волновала и довольно сильно, но в данный момент времени это была не единственная причина для душевных терзаний, поскольку с мыслью об их общей беспомощности в вопросе оплаты операции друга он жил уже почти неделю, с фактом измены жены – одну лишь только ночь и утро, по собственному ощущению оказавшимися не очень-то длинными благодаря употребимому вчера с лихвой количеству алкоголя.       Буйство грозы Володя переждал в ближайшем баре, а после слонялся тенью по набережным Питера с бутылкой в руках, содержимое которой убавлялось с каждым новым парапетом. Очнулся уже утром, в собственном кабинете, на диване. Как добрался до него и в какой приблизительно час, напрочь не помнил, как и всё то, о чём думал в минувшую постылую ночь. Сейчас же, пока Фёдор не вернулся с перевязки в палату, времени, чтобы свести наконец события и эмоции вчерашнего вечера в одно целое, оказалось достаточно.       В том, что у Жени был роман с финном, он теперь не сомневался. Она несмотря на серьёзные обвинения, озвученные им вчера, не пыталась убедить его в их ошибочности или как-то по-другому оправдаться в ответ, только лишь рыкнула на него тогда у парадной и скрылась с глаз долой. Значит, отпираться ей не было никакого смысла.       Сколько бы он не думал, всё равно приходил к тому, что это отнюдь не случайная связь, это была измена, и Женя, по его крепко сложившемуся теперь мнению, никоем образом не могла вопреки всем доказательствам оказаться вдруг самой обыкновенной заложницей обстоятельств. Ведь если бы тот ночной звонок исходил, например, от финна, то это ещё можно было бы, наверное, списать на его односторонний к ней интерес, но звонила-то ему она, и это перечёркивало буквально всё.       В вопросе отношений Женя всегда представлялась ему более серьёзной и выдержанной (и это при её-то взрывном характере). Порой он и сам немного завидывал тому, как она могла любить: всеобъемлюще, без условий и без остатка, но всё же не растворяясь в этих чувствах без следа, а усиливая их своей беззаветной самоотдачей. Поначалу, конечно же, льстило её страстное желание его добиться, затем какое-то время оно стало его тяготить, ему, как у Рождественского, с такой уверенной было трудно очень, и только с годами он осознал всю глубину её любви к нему и, как ни странно, его потребность, жизненную необходимость именно в ней и ни в ком другом. Привык к этой силе и крепости её чувств, и на меньшее уже бы не согласился.       Да, это звучало эгоистично, и он всегда им был несмотря на бесконечный свой рабочий альтруизм, но в какой-то момент граница между двумя его разнополярными состояниями вдруг стёрлась, и самолюбие, оставив от себя лишь малую часть, превратилось вдруг в самоотверженность.       Только теперь это стало вмиг ненужным, неважным, потому что он ошибся. Горько, сокрушающе ошибся, и её чувства к нему оказались вовсе не столь глубоки, какими они ему представлялись. Так, всего лишь мель речная, даже не морская.       Увы, и Женя не смогла сохранить в себе эту важную, особенную для него черту – быть верной, превратившись в совершенно обыкновенную женщину, подверженную и такого рода слабостям. Она стала абсолютно такой же, как все, в том числе, как и он сам.       Но он, как ни старался, так и не смог точно ответить себе на вопрос о том, что же его разочаровало в ней больше всего: её измена собственной аксиоме верности, ему самому или то, что во весь этот хаос она умудрилась впутать ещё и их сына. Неужели знакомила Васю с его новым отцом?       Не считая своих родителей, за всю свою жизнь Володя свято верил только троим людям: Маше, Фёдору и Жене. И теперь в этом списке осталось лишь два имени. – Ау, Володь! Приём-приём, вызывает Земля! – Антон помахал рукой прямо перед его носом, чтоб тот поскорее вернулся с небес на землю. – А? Извини, Тох, – Винокуров устало потёр глаза, которым явно не хватило сна прошлой ночью, – задумался слегка. Так о чём ты? – Да вот об этом и говорю. Не грузись ты раньше времени и не форсируй события. Дождёмся врача, а там посмотрим, что он скажет. На ценное замечание друга Володя успел лишь кивнуть, как дверь в палату приоткрылась и в проёме показалась сначала Ольга в бежевом брючном костюмчике, а после и сам Фёдор, одетый по-простому в больничную пижаму в голубую клетку и с костылями под мышками, чтобы сильно не нагружать раненую ногу. На лицо Курочкин имел ещё не вполне здоровый вид, но стоически переживаемые им физические тяготы он скрашивал своей широчайшей искренней улыбкой от той радостной новости, что успела ему поведать до перевязки Цветкова, о скором визите его друзей. − Федя! – бросив наконец отчитывать бедного Петра, Зоя тотчас кинулась обнимать вошедшего в палату Курочкина, еле устоявшего от её бешеного натиска благодаря поддержке Ольги. − Боже, как исхудал! Исхудал-то как, Оля!! – продолжала восклицать она, хватаясь руками за лицо и качая головой. – Нет, с этим срочно нужно что-то делать! Так, мигом садись и ешь сейчас же! − Что, вот это вот всё – мне? – Федя ткнул правым костылём в сторону заставленной до отвала тумбочки, на которой Зоя мастерски разложила все купленные для него гостинцы: спелые фрукты, соки и разного рода сладости и печёности. − Абсолютно всё! Ну кроме одной плюшки, которую нагло стащил Буевич! – Зоя толкнула подошедшего к ним Петьку локтём в бок. − Эй, я её вообще-то, считай, что купил! – пробубнил с набитым ртом Буевич и протянул руку Фёдору. – Здоро́во!       Тёплыми приветствиями и объятиями с Курочкиным обменялись и остальные присутствующие, Винокуров, крепко похлопав Фёдора по спине, мысленно выдохнул, его лучший друг был жив и относительно здоров, и всё бы стало вновь, как прежде, если...       После, когда с приветствиями наконец покончили, Цветкова всё-таки уложила больного в кровать, которую тут же окружила зав. канцелярией. Никому и никогда не приходилось силой заставлять есть Фёдора, поэтому и в этот раз он с удовольствием на радость Зое принялся вкушать привезённые ему гостинцы. – Чего там новенького у нас произошло? Выкладывайте давайте, – спросил Курочкин, уминая за обе щёки увесистый шоколадный батончик с орешками, увы, со сладким в больнице всегда было туго, – а тот тут такая тоска-а зелёная! Так ведь и помереть недолго. Ольга, аккуратно складывавшая плед за его ненадобностью в жаркий день, вдруг посмотрела на Курочкина строго. Мало того, что чуть не погиб, так ещё и глумится. Ох, как бы ей сейчас хотелось всыпать ему хорошенько за такие слова! – Оль, спокойно, – по её грозному виду Курочкин понял, что сглупил и явно ляпнул лишнее, – это просто шутка. Дурацкая, несмешная шутка. – Вот именно, – всё ещё злясь, процедила Цветкова, положила собранный плед на краю кровати и укрыла Фёдора лёгкой простынкой. − Так, ну если из глобального, – Зоя, взяв на себя совсем привычное для неё обязательство посвящать людей в самые свежие сплетни и сводки событий, старательно промазала пышную булку толстым слоем вишнёвого повидло и вручила её Курочкину, – то у Луганских сын родился, Мишкой назвали. Завтра выписка. − Да ты что?! Уже? Ну вот, такое событие пропустил... И пирушка даже была? − Была-была, − довольный, как слон, отозвался со своего места Антон. – Да ещё какая! − Ага, у меня после того ирландского виски ещё два дня башка раскалывалась, жуть просто! − Петька скривился ненадолго от воспоминаний о недавнем жутком похмелье и под шумок потянулся к банке с повидлом, за что получил хлёсткий шлепок по рукам от Зои и кулак под самый нос. − Виски? Ирландский? – Курочкин сглотнул набежавшие вмиг слюнки от манящих слов об элитном заграничном напитке и грустно, вздыхая, добавил, – Да-а, везёт мне просто сказочно, ничего не скажешь! − Ладно, Фёдор, не переживай ты так, − хлопнув друга по плечу, Винокуров обошёл кровать за её изголовьем и остановился у противоположной к окну стене, облокотившись на неё спиной, так он лучше видел своих друзей да и в целом меньше походил на отщепенца в сторонке. – Куплю я тебе такой же на выписку, только поправляйся. − Замётано! − уже изрядно приободрившимся голосом ответил Федя, смачно надкусив булку. – Шеф, а ты где Женьку-то потерял? В палате вдруг наступила неловкая тишина, все слегка замялись, заёрзали, попрятав глаза, за исключением Петьки, тот в неподходящий момент подавился крошками и пытался теперь побыстрее откашляться. Винокуров тоже немного потерялся с ответом. Конечно, об их вчерашней ссоре вряд ли кому-то было уже известно, но негласный бойкот Жене всё равно ещё оставался в силе из-за защиты Полевщикова-младшего. − Женька… − Володя замешкался, потёр затылок рукой. – Да-а... да она с Васькой дома осталась. Тебе привет, кстати, большой! − Спасибо, и ей передавай! Курочкин, кажется, ничего и не заметил, продолжил с аппетитом жевать свою булку, а Ольга вдруг резко встала, схватила миску с виноградом с тумбочки. − Виноград немытый, пойду помою, − и, недовольно зыркнув на Володю по пути своего следования, скрылась с ней в смежной комнатке.       Винокуров такое Олино поведение не совсем понял. Что, по её мнению, он должен был рассказать своему другу? Про Женькин финт ушами, который никто из присутствующих не одобрил, а некоторые даже открыто осудили? Так Фёдору сейчас было явно не до этого. Да и, собственно, почему он вообще должен был что-то объяснять? Если ей очень и хотелось всё выложить Курочкину, то она вполне могла бы сделать это и сама, в конце концов, хуже, чем есть, от её доклада уже всё равно никому б не стало, их с Женей брак и без этого трещал по швам.       И вновь его затянуло в это скверное болото размышлений о вчерашнем вечере. Володя быстро сник и на какое-то время даже потерял нить происходящего вокруг, глубоко погрузившись в свои хмурые мысли. Между тем Зоя, удостоверившись, что Ольга в самом деле ушла, подсела к Фёдору поближе, у неё для Курочкина был приготовлен особый сюрприз. − Фёдор, тебе тут кое-что просили передать. Хотели, правда, лично, но… в общем… Она слегка притянула к себе Курочкина за плечи и чмокнула его в щёчку, еле касаясь кожи, чтобы не оставлять видимых следов, а Фёдор тут же побагровел, как рак, прислонил руку к месту поцелуя. − И от кого же сей щедрый подарок? Зоя что-то шепнула ему на ухо в ответ, а тот ещё пуще залился краской от её слов. − Ну и чтоб выздоравливал, конечно, как можно скорее, − добавила она уже вслух. А Фёдор как выпалит. − Альбина?! Сильно испугавшись, что его крайне изумлённый возглас могла услышать Ольга, Курочкин вытянул шею, словно гусь, и бросил меткий взгляд на дверь, за которой она скрылась. Благо, что вода ещё шумела, и можно было надеяться на то, что до её ушей ничего из произнесённого им не донеслось. − Альбина? – вновь повторил свой вопрос Фёдор, но уже практически шёпотом. – Честно признаться, я буквально застигнут врасплох! − Ой, старичок, не о том ты думаешь, − усмехнулся Антон. − Я бы даже сказал, не о той, − поддержал его Буевич. На этих словах дверь приоткрылась и на пороге показалась Ольга со всё той же миской винограда. Фёдор, растерявшись от её столь скорого возвращения, тут же плюхнулся спиной на подушку, криво-косо оправил простынку вокруг себя и сделал вид, что что-то с жаром рассказывает Зое, которая, в такт кивая головой, естественно же поддержала легенду. − Ну-у, доктор мне такой и говорит…, − но поскольку цельную историю за такой короткий промежуток времени Курочкин сообразить не смог, то намеренно переключился на принесённые Олей ягоды, – О-о-о, а вот и виноградик! Спасибо, Оль! − и запихнул себе в рот, как можно больше, чтобы в ближайшие минут пять точно молчать, как рыба. Дабы не выдать Курочкина, троица в лице Зои, Антона и Петра старалась держаться изо всех своих сил, но предательская улыбка то и дело проскальзывала на их лицах. − Что? – непонимающе спросила Ольга, почувствовав какой-то подвох со стороны окружающих её друзей. − Не-не-не, ничего! – откашлявшись, подхватил Старосельцев, как самый выносливый. − Фёдор нам тут очередную байку рассказывал, забавляемся.       Цветкова таким объяснением вполне удовлетворилась, подоткнула получше Федину простынку и заботливо уточнила, не нужно ли ему было ещё чего-нибудь, на что Курочкин отрицательно помотал головой, то и дело поглядывая на невесту слегка испуганным взглядом.       Не смеялся только Винокуров. Да и вообще продолжал вести себя отстранённо, безучастно, а разговор друзей об Альбине и вовсе пропустил. Молча он вновь теперь стоял у окна, прокручивая в руках свою зажигалку, и ожил только на словах Фёдора про доктора. − А если серьёзно, что врач-то говорит? − Что говорит? – переспросил Курочкин. – Да ну ничего такого. Нога, пальцы имеются, рана заживает. Про операцию ещё какую-то мне втирал, но я после её стоимости дальше даже слушать не стал. У меня таких деньжищ сроду не было и не будет никогда. − Фёдор, в общем, деньги-то мы нашли, проблема только в том, что не все. Но ты не переживай, мы обязательно соберём всю сумму, и тебе сделают операцию. Все в тон Володиным словам решительно закивали. − Не-не, шеф, ребята, вы чего? Там пол-лимона, не меньше! Мне потом чтоб с вами расплатиться, придётся почку продать, а я, знаете ли, ещё пока с двумя хочу походить. − Фёдор, это приказ, и он не обсуждается! Вдруг, предварительно постучавшись, в палату вошёл лечащий врач Курочкина. Тот поначалу опешил от присутствия порядочного количества посетителей в ней, а после сердечно улыбнулся. − Доброго дня! И ведь вновь вы умудрились целое собрание организовать! И как вам это удаётся? Ольга уже собиралась было подняться, освободив тем самым место для врача, чтобы тот мог беспрепятственно осмотреть пациента, но мужчина жестом её остановил. − Сидите, сидите. Я и тут прекрасно постою. На перевязке сегодня были? − Да, доктор, сходили, − твёрдо ответила она за Фёдора, − Медсестра сказала, что рана спокойная, воспаления нет. − Хорошо, очень хорошо! Вижу, и в палате уже обжились, − доктор окинул помещение взглядом, приметил и внушительных размеров гостинцы, и тёплый плед, и подушку под ногу, и ещё много-много разных мелочей. – Жаль только, что придётся собираться. − Подождите, − вступился Антон, – вы что, его уже выписываете? − Почему же сразу выписываем, – доктор, уткнувшись в бумаги, всё что-то читал в истории болезни, а после, видимо, отыскав нужное, схлопнул её и бодро добавил, – переводим! − Куда? – почти хором спросили все. − Как куда? В госпиталь. Мы ведь договаривались. Вы изыскиваете средства, после – я общаюсь с коллегами, и мы готовимся к переводу. Вас, Фёдор, между прочим, возьмёт сам профессор Кудрявцев. Поверьте, это очень большая удача! − Стойте, вы что-то путаете, – в разговор вмешался и Володя, – мы не переводили никаких денег. − Нет, верно, это вы́ что-то путаете. Потому что в пятницу мне от вас позвонили, мы всё обсудили, и вот буквально утром коллеги с госпиталя подтвердили перевод. При хорошем раскладе завтра уже и прооперируют. − Ничего не понимаю. Прямо мистика какая-то! Винокуров, пребывая в полнейшем замешательстве, обернулся к остальным, как бы ища подсказку, но на их лицах он увидел всё то же неподдельное удивление, какое и сам ощущал внутри. И только Петька поднялся с кресла и подошёл прямиком к доктору, чтобы задать самый правильный в этой ситуации вопрос. − А перевод-то от кого? Это можно узнать? − Ну конечно! Одну секунду только, найду копию платёжки, что коллеги предоставили, – и мужчина вновь обратился к истории, принявшись листать страницу за страницей. – Вот, нашёл! Так-с, перевод у нас поступил от некой Стрелецкой Евгении Анатольевны. Знакомо имя? − Ещё как... знакомо, − нервно усмехнулась Зоя. − Подождите, а у Женьки-то откуда такие деньги? – Фёдор в искреннем своём незнании окинул всех недоумённым взглядом, но в ответ так ничего и не получил. Все до одного стушевались, смолкли, не осмеливаясь при Володе упоминать историю с Женей и Полевщиковым-младшим. − Я сейчас вернусь, − твёрдо произнёс Винокуров и вышел в коридор, тут же по пути набрав Женькин номер, но та ему не ответила. Тогда, не теряя времени, он отправил ей смску: «Я звоню по поводу Фёдора. Ответь, пожалуйста». И вдруг его телефон зазвонил. Винокуров, совсем не глядя на экран, сразу же взял трубку. − Жень! − но когда услышал в ней другой голос, к тому же ещё и мужской, огорчённо протянул, − А-а-а, Толян, это ты... − Василич, здоро́во! Говорить можешь? − Могу, но только быстро. Звонок важный жду. − Понял-принял, я пулей. Помнишь, я тебе вчера по машинке с финскими номерами докладывался? − Ну. − Я не знал, важно это для тебя или нет, поэтому на контроль её всё же поставил. В общем, мне тут Геннадич из таможки отзвонился, говорит, эта машинка примерно час назад пересекла границу. − Обратно к себе что ли укатил? Так прекрасно, туда ему и дорога! − Да, но это как бы не всё, понимаешь... − Ну что там ещё? – начинал уже злиться Винокуров, совсем не заметив, что его коллега как-то колебался с тем, говорить ему то, ради чего, собственно, и звонил, или нет. – Он напоследок тройное убийство совершил и хату обнёс? − Да ну если бы... Короче он на родину не один уехал..., – Толик с пару секунд помолчал, мысленно, видимо, подбирая слова, затем набрал в лёгкие побольше воздуха и выложил всё, как было, – а с твоей женой и сыном. − Чего?! – не сдержавшись, крикнул на всё отделение Володя и собрал на себе недоумённые взгляды окружающих, − Ты шутишь что ли? – добавил он уже тише. − Извини, Василич...       Услышав то, что требовалось, Володя отключился и в тот же миг набрал Женю. Сейчас он готов был звонить ей каждую минуту, каждую секунду, лишь бы только она взяла эту чёртову трубку! Но теперь Женя не просто игнорировала его звонки, она выключила свой телефон насовсем.

«Абонент выключен или находится вне зоны действия сети».

      Чуть слепо не поддавшись сильнейшей волне гнева, призывавшей его размозжить этот телефон прямо о больничную стену, Винокуров стиснул зубы и направился обратно в палату, но, вовремя осознав, что держать лицо перед своими друзьями, он сейчас был не в силах, развернулся и отправился в сторону выхода в абсолютно разрушительном состоянии.

***

− Заснул? – Сэм украдкой посмотрел в зеркало заднего вида, стараясь сильно не отвлекаться от дороги. − Да, − тихо ответила Женя. Она легонько оправила Васин мятный комбинезончик, ещё раз проверила, хорошо ли ребёнок был пристёгнут в новеньком кресле и забрала из детских рук жирафика, который вот-вот собирался выпасть из них. − А вы переживали, − вновь произнёс Сэм, по всей видимости, имея в виду недавно прошедший ими пограничный контроль. – Совсем скоро будем на месте.       А Женя уже не переживала, вовсе нет. Внутренне металась меж двух огней: поскорее уехать в далёкие дали и острейшим желанием, чтобы их с Васей не выпустили, придрались к чему-нибудь, хотя бы самому малому. Но всё прошло гладко, без заминок, видимо, так распорядилась судьба. Или это она была слишком смелой, уехав в чужую страну с едва ли знакомым мужчиной? Или же, наоборот, оказалась недостаточно таковой, чтобы остаться вопреки всему?       Нет, Женя уже не пыталась понять, осознать, что совершает, быть может, огромную ошибку в своей жизни. Чёрт с ними, с этими последствиями! Что там, где было, что здесь, где будет, ей уже ра́вно всё. Решиться на развод не хватало духа, слишком сильно его любила, чтобы всё оборвать, но и простить сиюминутно никак не получалось: болело, ныло, противно саднило сердце от вчерашних слов.       Она лишь ставит паузу, надрывает ровно вполовину. Разорвётся или уцелеет? Проверит со временем.       На его звонок Женя не ответила. Как и не ответила на его сообщение. И ведь снова ни слова о ней. Видимо, ещё не узнал. Узнает, непременно узнает, но только уже не от неё.       Женя выключила свой мобильник.       В следующий раз она включит его уже дождливым осенним вечером в том самом городе, в котором осталось их счастливое совместное прошлое.