Я не могу сказать

             Автомобиль Винокурова согласно их с Машей уговору остановился почти у самой её парадной. Он вовсе не собирался напрашиваться к ней в гости на ужин или чай, как это всегда любили делать Фёдор на пару с Кораблёвым, или даже провожать Машу до двери, но, когда та радостно просияла, завидев невдалеке Диму, стало совершенно очевидно, что из машины ему всё же придётся выйти, хотя бы из соображения вежливости.       Швецова, окликнув мужа по имени, махнула ему рукой и практически тут же оказалась подле Луганского, неспеша прогулявшегося с коляской по сырой, чуть вязкой от мокреди, но в целом хорошо протоптанной другими родителями дорожке вокруг детской площадки.       Игровое пространство по центру уныло пустовало. Детвора, и без того немногочисленная в эту скверную переломную пору, разбрелась по домам ещё до обеда, да так и не вернулась из-за непогоды и неумолимого наказа родителей сесть за уроки, поэтому тихое спокойствие некогда оживлённого места нарушалось лишь слегка надоедливым скрипом железных качелей, которых порывами ветра лениво водило то вперёд, то назад.       Бегло поцеловав мужа, Маша тотчас прильнула к коляске и неосознанно выдохнула с облегчением, маленький Мишутка с соской во рту крепко спал, а его пухлые детские щёчки схватились лёгким румянцем от первых ноябрьских холодов. Но несмотря на внешне относительную невозмутимость слабое беспокойство её всё равно неуёмно терзало, и она, как и подобает любой матери, поспешила спросить.       − Давно гуляете?       − Не очень. Не больше получаса.       − А Мишка точно не замёрз? Он тепло одет? – Швецова вновь вся напряглась, в одно быстрое движение отстегнула полог коляски, чтобы окончательно убедиться в том, что Дима выбрал для сына правильный прогулочный комбинезон и его крохотные ручки не превратились теперь в ледышки от долгого пребывания на улице.       − Маш, я лично его одевал, − отойдя чуть в сторону, авторитетно заявил Луганский. Подобные слова и бесконечные «перепроверки» жены его нисколько не обижали, он прекрасно понимал, что это ещё самое малое из целого букета проявлений материнских чувств, и поэтому хотел лишь успокоить её своим заверением о личном участии в сборе Миши на эту прогулку.       «Оттого ведь и спрашиваю», − стремительно пронеслось у Маши в голове.       − Ну что ты на меня так смотришь? – аккуратно, чтобы не нарушить Мишин сон, застегнув обратно полог, Маша обернулась на стоявшего позади неё Диму и с раскаянием призналась, − Я ведь переживаю!       − Да нет, это-то как раз и понятно. Удивительно то, что ты действительно сдержала своё слово и вернулась домой даже в тот же день, а не под вечер следующего.       − Что ж, формально я ещё даже не дома, − фыркнула она и отвернулась, толкнув коляску вперёд, − И вообще, неужели ты во мне сомневался? – вновь обернулась Маша, будто наконец придумала, что бы такое колкое съязвить мужу в ответ.       − Он сомневался не в тебе, − произнёс Винокуров на подходе к детской площадке, − Привет, Дим! – и, обменявшись с Луганским рукопожатиями, иронично продолжил, − А в непреодолимой силе чрезвычайных обстоятельств.       − М-м-м, − слегка наигранно протянул Дима и поспешил согласиться с остроумным, и так своевременно высказанным Володиным замечанием, − Именно!       − Давайте-давайте, − Маша покивала головой, заприметив насмешливую улыбку на лицах мужчин, − глумитесь надо мной и дальше! И, кстати, разве ты сам не собирался сегодня остаться в офисе допоздна?       − Скажем так, планы изменились. Поэтому я вернулся пораньше, забрал Злату из школы, отпустил няню. А ещё, дорогая моя жена, я спешу тебе сообщить, что из-за твоего малодушия ребёнок на конкурсе занял лишь третье место.       − Третье место она заняла не из-за моего малодушия! А из-за твоего своеобразного литературного вкуса, – Швецова вмиг сверкнула на него своими большими чёрными глазами, чуть сдвинула брови, неистово возмущаясь тем, что её обвиняют бог весть в чём, но, немного погодя, смягчилась, когда образ дочери возник у неё на подкорке, − Как она? Сильно расстроилась?       − Не переживай. В качестве утешения я отвёз её на манеж.       − Так, а обратно? Ведь поздно уже!       − А обратно Злату заберёт Андрей. Мы обо всём с ним договорились.       − Да неужели? – неожиданно вдруг вспыхнула Мария. Ей категорически противело то, что вопросы, касающиеся её детей, разрешались буквально без её ведома, − А меня ставить в известность, стало быть, уже необязательно? Раз вы с ним уже обо всём договорились!       Винокуров смутился. Не любил он быть ни свидетелем, ни тем более участником семейных сцен, а уж Женька-то устраивала ему без малого настоящую феерию, и близко не походившую на эту скромную и относительно тихую перепалку между супругами. Но просто взять и, развернувшись, уйти Володя теперь никак не мог, поэтому так и стоял в ожидании скорой развязки, стараясь не привлекать к себе особого внимания.       − Ну почему же? Обязательно, − спокойно парировал Дима. − Правда стоило тебе только переступить порог следственного комитета, как тотчас твой телефон перестал принимать сигнал из внешнего мира. Аномальная зона там что ли... Как думаешь, Володя?       − Что ж, вполне возможно, − Винокуров рассудительно кивнул, и оба они, красноречиво переглянувшись меж собой, с насмешливой улыбкой на лицах уставились на Швецову.       − Подловили? Радуетесь? Молодцы! – обиженно зыркнула на них Мария, − Ну да, забыла я включить звук после того, как из музея вышла! Теперь до скончания века мне это припоминать будете? Вот никакого снисхождения к матери троих детей!       − В музее?       − Подожди, а что ты там делала?       Луганский и Винокуров вновь переглянулись между собой, но теперь на их лицах выразительно читалось лишь одно недоумение.              − Я потом вам обоим всё расскажу, − Швецова победоносно улыбнулась, мастерски окутав себя аурой страшно увлекательной интриги, и продолжила катить коляску с многозначительным видом.       Она остановилась только у самого съезда на тротуар и, отступив, обратилась к Диме.       − Уже холодает. Ты иди лучше с Мишкой вперёд, а я вас догоню. Хорошо?       По правде говоря, Маша не нуждалась в каком-либо его ответе, ею была дана конкретная установка – идти домой, и её обсуждение семейным советом вовсе не предполагалось. Но и вставать в позу нарочно Луганский тоже не стал, это было не в его правилах. А если Маше, неважно по каким причинам, и требовалось его отсутствие, то он, как истинный джентльмен, ни о чём её не спрашивал и не искал глупый предлог, чтобы остаться. Так Дмитрий Сергеевич поступил и сейчас – вежливо попрощался с Володей и отправился домой вместе с сыном. Тем более, что к вечеру и вправду стало разительно холоднее.       Швецова провожала мужа взглядом вплоть до парадной и, когда тот уже открывал домофонную дверь, улыбаясь, вновь махнула ему рукой, как бы заверяя, что и она в самое что ни на есть ближайшее время появится на пороге их дома.       − И чем же тебе, интересно, Дима помешал? – заговорил наконец Винокуров в ожидании, когда Маша всё же обернётся к нему.       − Мне? С чего ты взял, что он мог мне чем-то помешать? – Швецова слегка наигранно удивилась, явно продумывая про себя какую-то ловкую комбинацию, и в два шага вернулась с каменного тротуара на дорожку площадки, − Я просто хочу немного прогуляться в компании своего лучшего друга. Или ты думаешь, что у меня от мужа есть какие-то страшные тайны?       Маша по-театральному прищурилась, нагоняя жути последним словам, а Володя, ничуть не уступая лукавым ноткам в её голосе, ответил вопросом на вопрос.              − А они есть? Тайны-то.       − Страшные? Не-е-т, − отмахнувшись, протянула Мария, − Пойдём? – и ловко юркнула к нему под руку.       − Неужели я тебе ещё не надоел за весь день?       − Представь себе, не надоел.       И они неспешным шагом отправились гулять по той же самой дорожке вокруг площадки, только двигаясь теперь в обратном направлении. Маша, крепко ухватившаяся за Володино предплечье, молчала. Она любопытно, будто никогда и не видела двор собственного дома, осматривалась по сторонам, срывала иногда с оголённых кустарников одинокие, сморщенные сыростью и холодами, листья и выразительно вдыхала морозный воздух, а потом также звучно его выдыхала. Молчал и Володя. Но, когда добрая половина пути оказалась уже позади, он наконец решил с этим покончить.       − Ладно, Маш, давай выкладывай, о чём ты там хотела меня расспросить без посторонних ушей.       Винокуров остановился, и Маша, отпустив его руку, отошла чуть в сторону. Выражение её лица теперь совсем изменилось, оно стало серьёзным, взгляд тяжёлым, а лукавая улыбка и вовсе исчезла.       − А сам не догадываешься?       − Я-ясно. Значит, о Жене.       − Володь, я всё прекрасно понимаю. Тяжело, неприятно, и я не желаю ещё больше травить тебе душу, но...       − Но тогда, может, не стоит и начинать? – яростно огрызнулся ей он в ответ и в досаде отвернул голову, от самого себя не ожидая такой резкости при общении с Машей.       − Хорошо, − его жёсткость в голосе Швецову нисколько не обидела, она, наоборот, с ещё большей силой продолжила наседать на друга, − Допустим, я сейчас уйду, и больше мы к этому вопросу никогда не возвращаемся. Но где гарантия, что, условно, завтра этого не сделает кто-нибудь другой? Например, Филонов. Уж не лучше всё рассказать мне?       − Филонов? Тоже мне нашла сочувствующего, − Винокуров, громко усмехнувшись, чиркнул зажигалкой пару раз и, глубоко затянувшись, шумно выдохнул клубы прогорклого табачного дыма, − Да плевать ему с высокой колокольни!       − И очень даже зря! Потому что я бы на его месте начала расследование именно с вас двоих!       − Ну ты слава богу ещё не на его месте. И вообще, сходила бы ты лучше к Зойке. Я уверен, она бы рассказала тебе всё и даже больше.       − Неофициальную версию я уже слышала.       − А это, знаешь ли, тот самый редкий случай, когда неофициальная версия полностью совпала с официальной.       − Что Женька изменила тебе с финном и сбежала в Лаппеенранту? Ерунда какая!       − Стало быть, не веришь?       − Я, − она сделала паузу, но не для того, чтобы подобрать нужное слово, а для того, чтобы выделить его среди прочих, − сомневаюсь. А ты разве нет?       − А должен?       − Ха, ну, вообще-то, было бы неплохо, − с удивлением и даже с некоторым разочарованием заявила Швецова. – Ты ведь и сам знаешь, Женька дышать на тебя боялась! О чём ты вообще говоришь?       − Маш, тебе не меньше моего известно, что в этой жизни нет ничего постоянного.       − Хорошо, − с этим заявлением Маша спорить не стала, но и от своей затеи «расколоть» друга не отступилась ни на миллиметр, − А ты вообще в курсе, что она приходила ко мне в роддом и чуть ли не в истерике билась после твоих слов о разводе с ней?       − Что за бред? После каких ещё моих слов о разводе? – Винокуров вдруг весь всколыхнулся, как от хлёсткого удара, и, дважды лихорадочно затянувшись, в полнейшей растерянности спросил, − А когда это было?       − Накануне Мишкиного рождения. Пришла ко мне в палату вся бледная, расстроенная, слёзы на глазах. Я само собой спросила, что случилось. А она мне и ответила, что ты предложил ей развестись. Хочешь сказать, такого не было?       Винокуров с ответом не торопился, только нервно курил и прятал свой взгляд от зорких глаз Швецовой. Но она в нём и не нуждалась, ей всё было понятно и без слов.       − Ну хорошо, хорошо, – майор не выдержал её стального натиска и сдался даже без единого боя, – Было, − твёрдо, не снимая с себя ответственности, наконец признался он. − Только сказал я это сгоряча, на эмоциях, понимаешь? Я и не предполагал, что Женька воспримет это так всерьёз.       − Что ж, как видишь, − развела руками Мария. − И даже серьёзнее, чем ты думаешь!       − А тут думай, не думай! – Володя вновь вдруг резко воспротивился и тут же быстро сник, понуро добавив, − У неё и так всё на животе написано.       − По-моему, ты путаешь причину со следствием.       − Да, хорошенькое такое следствие, ничего не скажешь! И вообще, что мне теперь до этой причины?       − Очень даже что! Так ты расскажешь мне всё наконец или я ухожу? – по-настоящему пригрозила Швецова и повернулась вполоборота в сторону выхода с площадки.       Докуривая сигарету, Винокуров, как и прежде, предпочёл отмолчаться, и только когда Маша спустя секунд десять, психанув, действительно пошла домой, он спасовал.       − Да ладно тебе, – махнул он рукой, будучи уверенным, что та просто блефует, − Ну, Ма-аш! Да стой же, кому говорю! – и только с третьей попытки ему удалось её остановить, догнав почти у выхода.       − Я внимательно тебя слушаю, − развернувшись к майору, властно заявила Швецова и буквально вгрызлась взглядом в Винокурова.       − Ну что ты хочешь от меня услышать?       − Почему она уехала?       − Не знаю, − твёрдо ответил он, отчего Швецова только нахмурилась, ожидая получить от друга более внушительные сведения, − Да я правда не знаю, Маш.       − Мне казалось, у вас всё было хорошо. По крайней мере, до того дня, как она пришла ко мне в палату.       − Всё, да не всё, − Володя громко выдохнул и запрятал руки в карманы куртки, − Спуталось всё как-то, понимаешь? Навалилось разом. Перед тем как она в Финляндию сбежала, мы ведь то и дело ругались меж собой постоянно.       − Из-за чего?       − Из-за чего, из-за чего. Из-за Фёдора. Ну, вернее, как из-за Фёдора... В общем, ты же в курсе всей этой истории с его ранением? И что этого ублюдка Полевщикова разве что не оправдали, а так дали самую мелочь, на какую только совсем уж моргнуть не смогли!       Швецова решительно кивнула, не спуская глаз с Винокурова.       − А кто был его адвокатом, знаешь? – спросил он и как-то странно посмотрел на Машу, с прищуром, будто рассчитывал на то, что его намёк будет непременно понят ею и ему не придётся произносить это имя вслух.       − На суде его Степаненко защищал. Разве нет?       − Ну, на суде-то уже да. А изначально?       И вновь им была искусно заброшена эта пресловутая удочка. Маша с несколько секунд молчала, перебирая в уме имена всех знакомых ей за годы службы адвокатов, а потом вдруг всё разом поняла.       − Подожди… Женька?.. А он не мог ей по назначению попасться?       − Нет, Маш, не мог, − категорически отрезал Винокуров. − Она сделала мне это назло, специально, я это точно знаю. В очередной раз, понимаешь ли, к Ольге меня приревновала, дурочка!       Швецова удивлённо уставилась на Винокурова, а тот лишь махнул рукой.       − Маш, ну, неважно это совсем! Поверь, не было там ничего и быть не могло. Важно то, что практически все наши ей тогда бойкот и объявили.       − Бойкот? – переспросила она и недоумевающе усмехнулась, − Что за детский сад, ей богу?       − Может быть, − неожиданно согласился Володя и ещё раз повторил, будто в очередной раз пытался убедить себя в этом, − Может быть, и так. Но знаешь, как я её просил? Нет! Умолял буквально, чтобы она отказалась от этой защиты! А она мне что? Лишь хвостом махнула. Заявила мне, что, видите ли, это её работа, и она – адвокат!       − И в чём же, по-твоему, она не права?       − Маш, да дело не в том, права она или нет. А в том, что есть границы, через которые переступать нельзя! Женька должна была отказаться – и точка. Хотя бы потому что она – моя жена, а Фёдор – мой лучший друг.       − Ты – опер, твоя жена – адвокат. Рано или поздно этот конфликт всё равно бы назрел. И вы оба должны были это понимать.       − Считаешь, я об этом никогда не думал? Просто я утешал себя мыслью о том, что… − Винокуров вобрал в лёгкие побольше воздуха, − что, если ей и придётся когда-либо выбирать между мною и работой, она выберет − меня.       − Господи, да почему вы, мужчины, все такие категоричные? – искренне возмутилась Мария. − У вас либо всё белое, − она махнула рукой влево, − либо всё чёрное! – а после ею же вправо.       − Можно подумать, Луганский твой такой непримиримый, − слабо улыбнулся Володя, глядя на то, с каким живым добродушием в своём доподлинном негодовании «разошлась» Швецова.       − Он-то как раз в первую очередь! – язвительно ответила она и поспешила вновь вернуться к разговору о Жене. − Ладно, с твоей непреклонностью в вопросах Женькиной бурной адвокатской деятельности мы вроде бы разобрались. Ты лучше расскажи мне, откуда этот финн взялся?       − Не поверишь, сам без понятия, − Винокуров устало пожал плечами и достал из пачки очередную сигарету, − Вроде бы очередной клиент от Степаненко.       − То, что Хайккинен знаком с Женей именно благодаря ему, звучит правдоподобно. Но с чего ты взял...       − С чего я взял, что они любовники? – выдохнув дым, он закончил за Машу её мысль.       − Да. Но учти, − угрожающе предупредила Швецова, − про причину и следствие я повторять тебе не буду!       − Что ж, если тебя интересует, ловил ли я их... так скажем... за руку, то нет, не ловил. Но связь между ними определённо была, − разгорячившись прошлыми воспоминаниями, Володя принялся лихорадочно разгибать пальцы при перечислении всех известных ему вводных, − Она звонила ему ночью, тот приезжал за ней домой, а на следующее же утро он привёз её с Васькой обратно, как ни в чём не бывало!       − Подожди, так они изначально уезжали вместе с Васей или забрали его утром откуда-то по пути?       − Не знаю. И знать, поверь, не хочу! – грубо ответил Винокуров и отбросил окурок в сторону.       − Ты сейчас серьёзно? Это самое первое, что тебя должно было насторожить! Неужели ты правда думаешь, что Женька стала бы вести себя подобным образом? Ещё и сына впутывать в такие вещи?       − Увы, другого объяснения она мне не представила.       − То есть ты с ней всё же поделился своими подозрениями?       − Считаешь, безосновательно?       − Нет, я просто поражаюсь, почему ты мне ничего не рассказал! – недовольно возгласила Швецова, − Ну, или Фёдору хотя бы.       − Маш, у тебя ребёнок должен был вот-вот родиться, а Фёдор так вообще с одной реанимационной койки до другой еле-еле перебивался. Вам, ну вот, явно не до меня было.       − За Фёдора я, конечно, ничего сказать не могу, но я бы на тебя и тогда время нашла!       − Это ты сейчас так думаешь.       − Так я думаю всегда, − категорически заявила Маша, – А ещё я думаю, какие же вы с Женькой всё-таки дураки оба! – и разозлилась совсем не на шутку, рыская глазами по периметру, чем бы таким стукнуть Володю, чтобы наконец привести его в чувства, − Прямо зла на вас не хватает! Так бы взяла и убила! – но, сдержав свой гневный порыв, лишь топнула ногой от негодования.       Глядя на Машу, так чутко радеющую за его семью, Володя невольно улыбнулся. Она нечасто позволяла своим эмоциям взять над ней верх, но, когда это всё-таки случалось, Швецова из жёсткого и неприступного следователя превращалась вдруг в совершенно обыкновенную женщину, ничем не отличавшуюся от той же самой Зойки.       − Знаешь, − усмехнулся он в ответ на её бурную тираду, − как-то непривычно мне слышать такие слова от районного следователя.       − А следователи, что, по-твоему, не люди?       − Следователи, может быть, и люди, но Швецова – нет.       − Ах, − Маша раскрыла рот от удивления, − вот как дам сейчас тебе! – и, не удержавшись, всё же стукнула ладонью Володю по плечу за все его остроты в её адрес.       Винокуров громко рассмеялся и обнял Машу, как в старые добрые времена, в благодарность за её искреннее понимание и поддержку. И ведь он верил ей, верил в то, что она, узнав, в какой кромешный кавардак превратилась в одночасье его жизнь, в действительности бы сорвалась, примчалась к нему несмотря ни на что. Поэтому ведь ничего ей не сказал, спрятал в себе, чтобы дать им вместе с Димой насладиться долгожданным счастьем, которое он в свою очередь удержать не сумел.       − Ладно, Машка, иди-ка ты домой, пока какая-нибудь ушлая старушенция не донесла твоему мужу о том, как ты тут обжимаешься с кем ни попадя, − Володя аккуратно выпустил Машу из объятий и теперь в ответ на свою очередную шутку получил от неё наконец широкую улыбку.       Они, предварительно условившись, что завтра встретятся уже непосредственно в клинике, тепло попрощались и разошлись кто куда: Мария, быстро пересёкшая расстояние от площадки до домофонной двери, юркнула в парадную, а Винокуров вернулся к машине.       Расположение духа его было, скажем прямо, хуже некуда, как у выпотрошенного кита, выброшенного на берег и вдобавок ко всему заклёванного чайками. Безусловно, Маша была чуть ли не единственным человеком из его близкого окружения, которому он всецело доверял, но даже её проворные попытки вытащить из него осколки прошлого, Володя перенёс с большим трудом. Мало того, что она разбередила ему душу, так ещё и умудрилась взрастить в нём сомнение, которого прежде он не испытывал. В его голове всё крутились без остановки, как на детской карусели, сказанные ею фразы:       − Подожди, так они изначально уезжали вместе с Васей или забрали его утром откуда-то по пути?       − Это самое первое, что тебя должно было насторожить!       − Неужели ты правда думаешь, что Женька стала бы вести себя подобным образом?       А ведь он действительно никогда об этом не думал, не искал для Жени оправданий, не допускал иного сценария. Он всё решил сам. Сам же вынес и приговор, даже не дождавшись её показаний. Просто счёл их ненужными, неважными, ничтожными. Обвинил, заклеймил и пошёл дальше. А если он всё же допустил ошибку?       Винокуров, достав из кармана куртки мобильник и разблокировав его, быстрым движением руки набрал на цифровой панели ровно столько цифр, сколько требовалось для того, чтобы её номер остался единственным из предложенных телефонной книгой. Нажав на контакт, он увидел всю ту же её фотографию в длинном цветастом платье, ту же до их разрыва подпись «Любимая», сменить которую у него не поднялась рука, и все его бесконечные звонки в пустоту, редеющие с каждым новым месяцем разлуки. Практически дотронувшись до кнопки очередного вызова, Володя вдруг резко одёрнул руку, погасил экран и быстро сел в машину.       Время для их разговора пока ещё не пришло.

***

      Холодный белый свет потолочных ламп так сильно бил ей в глаза, что всё то немалое, окружавшее её в этом большом и скорбном зале, она осознавала ценой величайших внутренних усилий.       Проститься с доктором Сэмом Хайккиненом пришло немало людей. В большинстве своём это были коллеги по цеху, его бывшие пациентки, некоторые из которых умудрились даже притащить на панихиду своих маленьких, не в меру орущих детей, и чиновники из высшей когорты по линии здравоохранения.       Женя стояла в самом отдалении, практически в конце этой толпы и могла видеть буквально каждого из присутствующих здесь, но вместе с тем не видела никого. Все образы, лица и голоса настолько смешались сейчас в её голове, что, если кто-то и был ей знаком, растворялись перед ней, словно в ядовитом тумане, а эти серые каменные стены траурного зала давили, душили её неустанной скорбью. Эхо микрофона не затихало ни на минуту, кто-то постоянно говорил и говорил, вспоминал и соболезновал невосполнимой утрате в мире медицины.       Она, лишь бы только не видеть в ряд расставленных у гроба венков, большой фотографии Сэма с траурной лентой, аккуратно расположенной на высокой треноге в стороне, и его самого: холодного, бледного, мёртвого, – бессознательно уставилась в затылок стоящей впереди неё женщины. Женя совершенно лишилась разом и всей своей силы, и смелости на то, чтобы подойти и отдать дань памяти человеку, сделавшему для неё немало хорошего и, что самое горькое, любившему её без условностей. Всё, чего она только могла сейчас от себя добиться, так это покорно стоять и сжимать в руках букет алых роз.       Но прямо перед ней вдруг возник из ниоткуда Максим, как и все здесь, в том числе и она сама, полностью облачённый в чёрное.       – Женя, мы скоро заканчиваем. Вас провести? – сказал он это так убедительно, что Стрелецкая, даже не раздумывая, только лишь кивнула и тотчас последовала за ним.       Прощальная церемония, как и предполагал Максим, действительно близилась к своему завершению, речи становились всё короче и банальнее, а толпа и вовсе потихоньку начинала разбредаться.       Они почти уже дошли до постамента с цветами, как внезапно их негромко окликнул Вадим, прибывший сюда вместе с Альбиной.       – Максим, Женя, здравствуйте. Примите наши соболезнования, – мрачно произнёс Трубников и пожал мужчине руку.       Альбина тактично кивнула головой в знак приветствия и солидарности со словами своего жениха и тут же переключилась на Женю, на которую без слёз и посмотреть было нельзя, такой потерянной и истерзанной внутренними переживаниями она выглядела.       – Господи, Женя, да у тебя же кровь! – взволнованно ахнула Крутицкая и показала на её руку, всю испещрённую алыми струйками крови, стекавшими вниз до запястья под самый рукав пальто.       Женя, кажется, и не поняла, что ей сказали, пока Альбина силой не оттянула её пальцы от толстых, обвязанных чёрной лентой, стеблей роз. Стрелецкая настолько крепко вцепилась в них, что острые шипы буквально изрезали ей всю ладонь. С искренним недоумением она посмотрела на проявившиеся на руке порезы, быстро заполнявшиеся кровью, и, сжав пальцы в кулак, совершенно спокойно заявила.       – Пустяки.       – Ничего себе, пустяки! – возмутилась Крутицкая, – У тебя же вся ладонь изрезана! Живого места на ней нет!       – Женя, Альбина права. Рану необходимо обработать, – Максим вдруг тут же осёкся, быстро сообразив, что находятся они сейчас вовсе не в клинике, и найти здесь, в стенах траурного зала, для неё хотя бы маломальский антисептик задача была не из лёгких, – ну, или хотя бы перевязать.       – Нет, – тяжёлым, глухим, но твёрдым, как сталь, голосом произнесла Женя, – Я должна попрощаться.       В проводниках она более не нуждалась. Ещё несколько минут назад ей было страшно, невыносимо страшно не просто видеть, ощущать близость конца, точки, которую таким образом она ставить не желала. Шаг за шагом Женя медленно, но верно подступала к краю, где существовала лишь одна пустота. Пальцы её рук всё сильнее и сильнее впивались в шипы, чтобы только чувствовать эту боль. Боль спасительную, пронзающую вглубь, заглушающую душевные муки её.       Остановившись у изножья, она долго всматривалась в лицо Сэма, будто это мог быть кто-то другой. Но, когда обманывать себя тем, что его смерть – всего лишь порождение её очередного кошмарного сна, стало невозможно, ибо вот он, здесь, лежит прямо перед ней в дубовом гробу, Женя наконец решилась проститься. Она тихо опустила розы к другим бесчисленным букетам и, распрямившись, отступила назад, как вдруг боль, уже совершенно другая, бестелесная, оглушила её окончательно.       – С вами всё в порядке, Женя? – обеспокоенно спросил Максим и слегка коснулся её плеча.       А она всё продолжала пятиться назад.       – Нет, – слёзы разом брызнули из её глаз, и Женя лихорадочно замотала головой, – Нет. Этого не может быть… не может быть, не может быть, не может быть, – скороговоркой, не слыша ничего вокруг, повторяла и повторяла она шёпотом, словно молитву.       И вконец сломалась, полностью утратив над собой контроль. Женя вся затряслась и разразилась вдруг таким страшным и глухим рыданием, что и вздохнуть было невозможно. И Максим, и Вадик, и Аля, конечно же, кинулись к ней тотчас в попытке хоть как-то успокоить её, но Женя, с головы до пят охваченная безумным хаосом, уже не могла остановиться. Впившись рукой в своё горло, она закричала.       – Я убила его! Это я убила его!       Все, кто был ещё в зале, резко стихли, бросив на полуслове свои разговоры, и ошарашенно уставились на мало кому знакомую здесь девушку. Максим, сразу смекнув, что ничем хорошим это закончиться не может, аккуратно прислонил к себе всё ещё бившуюся в рыданиях Женю и силой повёл её на выход из зала, в сторону служебных помещений, оставив всех присутствующих в крайнем недоумении. Альбина, не собиравшаяся здесь более задерживаться, отбросила за ненадобностью все условности и стеснение и прямо устремилась в ту же дверь, что только что закрылась за Максимом и Женей, прихватив с собой Вадима, в отличие от своей невесты искренне сомневавшегося в правильности их действий.       – Женя, да что же вы творите?! – уже не боясь быть услышанным и, что самое важное, не так понятым, возмущённо прикрикнул на неё Максим и, удерживая Женю в своей сильной хватке, чтобы та прямо тут же, на кафель, не рухнула навзничь, продолжил вести её по узкому, петлявому коридору. – Это ладно ещё, что в зале уже почти никого не осталось! Вы не должны говорить такие вещи!       – Вы не понимаете, Максим! – она приложила, кажется, все свои силы, какие только смогла собрать воедино, чтобы отстраниться, не прекращая при этом содрогаться от приступов плача, – Его смерть на моей совести! Он погиб из-за меня!       – Сэм погиб, не справившись с управлением, и вы это прекрасно знаете! – на эмоциях яростно выпалил он, а когда из кармана его пиджака ещё и зазвонил мобильник, то и вовсе ругнулся, – Чёрт!       Но, благо завидев так своевременно подошедших к ним Альбину и Вадика, немного успокоился оттого, что теперь он может всецело вверить им Женю, и, кратко пояснив, что дальше за одним, максимум, двумя поворотами коридора они найдут диванчик, принял звонок.       Аля, взяв на себя эту нелёгкую миссию проводника и утешителя, аккуратно усадила Женю вместе с собой, пока та продолжала плакать у неё на плече, всхлипывая, к её счастью, уже значительно реже и тише, и недовольно уставилась на Вадима.       – Ну что ты стоишь! Так и будешь смотреть, как девочка слезами упивается?       Но Вадик стоял возле Крутицкой, как неприкаянный, переминаясь с ноги на ногу, и с простодушным волнением не понимал, что от него в сию секунду так настойчиво требовали.       – Может, всё-таки попробуешь её успокоить? Кто из нас психотерапевт, в конце концов, – я или ты?       – А! Да-да, сейчас, у меня тут где-то были… – Трубников суетливо полез в свою барсетку на поясе, чтобы достать из неё, по-видимому, какие-то лекарства, но тут же был неслабо осаждён Альбиной.       – Вадик, ты в уме вообще?! Ну какие успокоительные в её-то положении? – несмотря на свой взвинченный тон голоса Аля по-прежнему аккуратно, с мягкостью большой кошки, гладила Женю по волосам, – Господи! Да принеси же ты хотя бы воды наконец! – она вновь зашипела на Вадика от досады из-за его глупой растерянности, – Там по коридору, как мы шли, где-то кулер стоял. Иди и принеси. Хоть с этим, я надеюсь, ты справишься? – и, когда тот скрылся из виду по её приказу, закатила глаза, глубоко выдохнув.       Судорожный плач уже перестал разноситься таким громким эхом по холлу, но слёзы градом, как ни старалась их смахивать Женя, всё ещё текли по её лицу. Она, освободившаяся от Алиных объятий, слабо кивнула ей в знак благодарности за поддержку и, задрав голову повыше, прислонила её к стене.       – Давай пока руку перевяжу, – отыскав в своей сумочке платок, предложила Крутицкая и принялась с усердием заматывать тканью её изрезанную ладонь, – Ох, Женя! – печально вздохнула она от вида её глубоких душевных страданий, – Заканчивала бы ты уже слёзы лить и кричать на каждом углу, что ты кого-то там убила! Я тебя сто лет знаю и ни в жизнь про это не поверю! Характер у тебя, конечно, – дрянь, и на язык уж больно ты остра. В этом мы с тобой, кстати, очень похожи. Но убить! – Аля, вскинув бровями, помотала головой. – Можешь в этом меня даже не убеждать!       – Аль, за что он погиб? – тихо спросила Женя, стеклянным взглядом уставившись на белёный потолок, – Я ведь его даже не любила…       – Тогда тем более перестань так убиваться! Если ты о себе не думаешь, то подумай хотя бы о ребёнке, – Альбина, закончив обвязывать ей руку, закрепила всё небольшим узлом, – И вообще, дорогая моя, ни один мужчина на этом свете не стоит ни любви нашей, ни слёз! Если только, конечно, ты сама его не родила. Всех же остальных можно смело слать лесом!       Женя, еле уловимо даже для самой себя, улыбнулась с её эмоционального монолога, на что Альбина, будучи глубоко эмпатичной женщиной, тотчас засияла, по праву довольная тем, что ей удалось хотя бы на самую крупицу развеять грузные, чёрные тучи, сгустившиеся в сердце этой бедной заблудшей души.       – И вот чего он там застрял, в самом деле? Будто я его к хрустальному колодцу отправила, за святой водой! – недовольно вздохнув, Крутицкая обернулась в надежде увидеть уже наконец Вадима прямо перед собой, но тот отчего-то совершенно не торопился возвращаться.       Поначалу тот всё растерянно блуждал по коридору в поисках кулера, но, когда до его ушей стал доноситься голос Максима, Трубников внутренне возрадовался и прибавил шаг. Максим практически всё это время висел на телефоне, отвечая на рабочие и другие, связанные с предстоящими похоронами, звонки. Положив в очередной раз трубку, мужчина устало потёр глаза и обратился к подошедшему Вадиму.       – Ну как там? – качнул он головой в сторону, откуда только что явился Трубников, имея в виду, конечно же, состояние Жени.       – Натурально истерика. Аля пытается её хоть как-то успокоить. Вон, – Вадим махнул рукой на кулер, – за водой меня послала.       – Да, уверен, Жене сейчас нелегко…       Мобильник Максима вдруг опять зазвонил, и он, извинившись, принял новый вызов. Трубников же, в свою очередь, не особо и заметив, что тот слегка замешкался с тем, брать ли ему трубку, отправился добывать воду.       – Да, – совершенно спокойно ответил на звонок Максим. Он довольно долго слушал своего собеседника, а потом всё с той же невозмутимостью спросил, – Кто тебе это сказал? … Нет, приезжать не нужно. … Потому! – грубо огрызнулся мужчина и покосился на Вадима, ему не очень-то хотелось, чтобы тот ненароком стал свидетелем проявления его несдержанных эмоций, – Потому что это тебе не поможет. … Всё, я сказал, и здесь нечего обсуждать. … Я перезвоню.       Максим тут же отключился, кажется, даже не оставив собеседнику вставить слово, и обернулся к Трубникову.       – Вадим, мне нужно возвращаться к похоронам, а Женя… – мужчина неожиданно смолк, а после как-то очень странно добавил, – Здесь её быть не должно. Как и на кладбище. Увези её отсюда, пожалуйста.       Трубников, безусловно, согласился с тем, что Жене стоило бы себя поберечь, пообещал вместе с Альбиной довезти её прямо до дома и, крепко пожав руку, попрощался с Максимом. А пока шёл обратно, всё крутил в голове озвученную им просьбу. На первый взгляд, абсолютно тривиальные слова и, что немаловажно, единственно верные в данном случае. Но как будто они оба закладывали в них разные смыслы: Вадим подумал о том, что всё это может быть опасно для её ребёнка, а Максим… А что подумал Максим, Трубников не имел ни малейшего предположения. Да и времени перебирать варианты в относительной тишине у него не осталось, он наконец предстал перед Альбиной.              – И сколько можно тебя ждать? – она вскочила с места и вмиг отобрала у него пластиковый стаканчик, метнув на него свой яростный взгляд, – Вадик, ты бьёшь сегодня все антирекорды!       – Прости, – виновато пролепетал Трубников, – Женские слёзы буквально сбивают меня с толку.       – Да? Что ж, спасибо, что сказал. Буду иметь это в виду! – на её лице вдруг скользнула лукавая улыбочка, Альбина властно вздёрнула головой и, демонстративно отвернувшись от жениха, направилась к Жене.

***

      Петька Буевич, одетый уже в верхнюю одежду, шёл себе быстрым шагом по коридору следственного комитета, застёгивая на ходу папку-портфель. Лишь самую малость не дошёл он до канцелярии, когда поднял глаза и увидел вдруг Зою, стоявшую под её чуть приоткрытой дверью тихо-тихонечко, прямо как мышь, что застыла перед лицом своего когтистого врага. Зоя Павловна в этот самый момент держала перед собой в руках пустую лейку с длинным носиком и, не высовываясь из укрытия, по-видимому, пребывала в таком положении уже довольно давно.       – Что, Зоя, шеф тебя всё-таки выгнал из канцелярии за тунеядство? – спросил он с явной издёвкой, подойдя к ней вплотную.       – Буевич, шёл бы ты отсюда! – не оборачиваясь, грозно шикнула она ему в ответ, но не очень громко.       – Ну и пожалуйста.       Петька, особо даже не обидевшись, простодушно пожал плечами и уже собрался отправиться дальше, как вдруг возникла буквально из ниоткуда, прямо перед его носом старенькая металлическая лейка, которую Зоя крепко держала на вытянутой руке, преградившей ему путь.       – Куда это ты лыжи навострил, а?       – Как куда, в канцелярию.       – В канцелярию ты не пройдёшь, – не убирая лейки с его дороги, медленно, но твёрдо заявила Зоя. – Шагай дальше.       – Что ещё значит «не пройду»? – сильно возмутился Петька, да так, что даже разом весь взмок и от тёплого, хоть и распахнутого пальто, и от Зойкиной блажи по поводу внезапно возникшего запрета на вход, – Зоя, мне на обыск ехать, мне бланки нужны!       – Ничего не знаю. Где хочешь, там свои бланки и ищи, это понятно?       – Мне что, по-твоему, их самому рисовать теперь?       Зойка язвительно хмыкнула на Петькин вопрос, что ещё больше разозлило его.       – Так, всё, некогда мне тут с тобой дурака валять, – еле сдерживаясь, чтобы не наорать, терпеливо произнёс он, – Не видишь что ли, тороплюсь я, меня там Швецова в клинике ждёт. Не хватало ещё только от неё нагоняй словить за опоздание.       – Буевич, – Зоя шумно выдохнула через нос так, что её ноздри раздулись, как китайский бумажный фонарик, и выпучила на него свои разъярённые глазища, – туда, – ткнула она лейкой в сторону канцелярии, – только через мой труп!       – Да сдался мне твой труп! Мне и своих, вот так, хватает! – Петька взбрыкнул ей в ответ и приставил к своему горлу ладонь в характерном жесте.       – Всё равно, не пущу! – но Зойка ни в какую не сдавалась. Уже не лейкой, собой преградила она ему путь, встав перед Буевичем и широко раскинув руки по обе стороны.       Тот, смирившись и решительно приняв этот вызов, безуспешно кинулся сначала влево, затем вправо, а после вновь влево, но Зоя мастерски блокировала все его жалкие попытки обойти её, не оставив ему ни единого шанса. Петька промычал ей что-то не совсем членораздельное, по-видимому, от негодования, как вдруг из канцелярии отчётливо донёсся чей-то женский голос.       – Ты что бросаешь меня?!       И Зоя, и Петька вмиг притихли, пригнулись и переглянулись меж собой.              – А кто это там? – наконец-то шёпотом спросил он у Зои, и в глазах его сверкнул страстный огонёк любопытства.              Зоя, вовремя заметив, как на правый край его пальто стал попадать теперь свет из канцелярии, что, в свою очередь, могло в любую секунду предательски выдать их присутствие, грубым рывком руки притянула Петьку к себе обратно в тень, образовавшуюся за дверью, и тоже уже шёпотом строго отчитала парня.              – Я же говорила тебе, балбес! Но ты же у нас самый умный, старших не слушаешься!       – Да помолчи ты, Зоя! – на этот раз уже Пётр шикнул на неё за её слишком громкую и длинную болтовню, чем сильно удивил Зойку.       Винокуров стоял посреди канцелярии прямо так, в осенней куртке, по всей видимости, зашедший сюда совсем ненадолго, и без каких-либо высоких чувств сдержанно смотрел на Зубкову, которую ту в свою очередь от этих же самых чувств, разрывало буквально изнутри.       Мысль о расставании пришла к нему прошлым вечером сама собой. И долго над ней он не думал, сразу решил, что эти отношения пора завершить. Как бы жестоко это не звучало, но Полина была для него всего лишь той, с чьей помощью он легко закрывал свои рядовые потребности в женской ласке и нежности. А ещё она добровольно и сознательно заглушала собой его боль, словно виски, с каждым днём крепость которого уменьшалась прямо пропорционально тоске по той, что так внезапно растворилась в синеве холодных волн Финского залива. Но ему не хватало именно её, и он наконец это понял. Понял, как неразумно, практически преступно поступил, попытавшись наспех захмелеть с игристого вина, которым от отчаяния заменил терпкий и обжигающий вкус солода. Поэтому, когда на пороге канцелярии неожиданно появилась Зубкова, Володя постановил покончить с этим здесь и сейчас.       – Полин, давай расстанемся мирно, – спокойно и без длинных предисловий заявил он.       – Мирно?! По-твоему, это мирно?       – Слушай, ты же знала, что я женат, знала про все мои особые обстоятельства.       На этот аргумент, главный, но не единственный в его арсенале, Полина не нашлась с ответом. Просто стояла и смотрела на него волком, тяжело дыша от внутренней тряски. Да, поначалу, когда Женя только вернулась в Петербург, она действительно запаниковала и допустила мысль о том, что он может вернуться к своей жене, но потом, после всех событий и открытий на её счёт, подобный сценарий казался ей настолько нереалистичным и недостижимым, что Полина даже перестала об этом думать, как об опасности, развод между ним и Женей казался ей абсолютно решённым делом.       – И я ведь тебе ничего не обещал, правда?       – Да, – вдруг громко и отчётливо согласилась она. Зачем он только повторяет ей это снова и снова, будто издеваясь? Ей всё это известно и без его указки, но разве от этого может быть легче? Полина сглотнула и обиженно добавила, – но ты же говорил мне, что хочешь развестись с ней!       – Давай не будем. Поверь, это здесь ни при чём.       Володя по-прежнему стоял на своём, придерживаясь нарочитой твёрдости. Ни в коем случае нельзя было дать слабину, Полина бы сразу это почувствовала и попыталась бы обратить её в свою пользу. Поэтому он и смотрел на неё прямо, не отводя глаза в сторону, не заламывая себе руки и не обращая никакого внимания на её изредка подрагивавшую нижнюю губу.       – Я, я в шоке! Нет, я просто в бешенстве! – Зубкова разразилась вдруг такой всесокрушающей бурей, что вмиг перестала себя контролировать, мечась подле Володи и сотрясая руками воздух, – Как? Скажи мне, как ты можешь так поступать? Она, – запнувшись от эмоций, повторила вновь Полина, – она ведь бросила тебя, променяла на более успешного и богатого финна, а когда тот умер, вдруг вспомнила, что всё ещё замужем! Разве ты не видишь, какая она бесстыжая, двуличная дрянь!       Последние слова Зубкова произнесла с такой выразительной ненавистью, будто взращивала их в себе целыми годами. Сказав это, она наконец смолкла, и только её частое дыхание, как от долгой пробежки, раздавалось в помещении. Володя же и глазом не моргнул, только венка на его шеи заметно дрогнула.       – Всё сказала? – грубо спросил Винокуров, – Предлагаю отныне ограничить наше общение только работой, да и то свести к минимуму.       – Володя…       Она кинулась к нему, осознав, что допустила глупую, можно сказать, непростительную ошибку, из-за которой ещё сильнее отвернула его от себя, а Винокуров, стремглав, отправился на выход, сказав ей только одно.              – Ваше счастье, Полина Константин-на, что я не бью женщин даже за такие слова.       Он пулей вылетел из канцелярии, задев собой дверь так, что та распахнулась ещё сильнее. Петька, стоявший при этом в тени зав. канцелярией, вовремя смекнул что к чему и благоразумно успел отступить, чего нельзя было сказать о Зойке, чей красивый лоб аккурат пришёлся на край пресловутой двери. Она громко ойкнула и, потирая ушибленное место, слегка пошатываясь, вышла на свет к Буевичу. В эту же секунду в холл со слезами на глазах выскочила разъярённая Полина, ненавистно крикнув Винокурову вслед.       – Да чтобы она сдохла, эта чёртова стерва!       Петька с Зоей переглянулись, широко округлив глаза, и раскрыли рты от удивления. Они, затаив дыхание, ждали главного – Володиной реакции, но тот хоть и остановился, хорошо расслышав «доброе» пожелание Зубковой в адрес его жены, даже не обернулся, только лишь сильно сжал опущенную руку в кулак и вышел из коридора на лестницу.       – Поль, ты чего? – по-доброму, с теплотой в голосе спросила Зоя, видя в каком лихорадочном состоянии сейчас пребывала Зубкова, но та ничего ей не ответила, рванув по направлению к своему кабинету.       – Буевич, а бланки? – зав. канцелярией задала вопрос и ему, увидев, как Петька отправился вслед за Винокуровым. – Нет, ну что за люди! То им, понимаешь ли, нужны бланки, то теперь, видите ли, не нужны! Хорошо хоть шефа нет на месте. Ой! – Зойка скривилась вдруг от боли, видимо, излишне активно мотала она своей головой от возмущения и, приложив к уже показавшейся на её лбу шишке холодный металл лейки, поплелась наконец к себе в канцелярию.       – Володя! – пытаясь нагнать майора, Буевич громко окликнул его в надежде, что тот непременно остановится или хотя бы сбавит свой шаг, но когда ничего из этого так и не произошло, ему пришлось самому быстрее ветра ринуться вниз по парадной лестнице, – Ты что с Полиной порвал?       – Порвал, – глухо ответил Винокуров, продолжая чуть ли не бегом спускаться по ступенькам.       – А она с тобой?       Володя, миновав первый лестничный пролёт и оказавшись на ровной площадке, внезапно остановился, что Петька разве что чудом не влетел в его спину, вовремя притормозив, и обернулся на него с таким взглядом, какой говорил сам за себя.       – Место свободно, – холодно отозвался он и, свернув, вышел на следующий пролёт.       Петька же пару секунд одиноко простоял на площадке, как-то слишком медленно соображая, что именно имел в виду Винокуров, но, когда смысл его последних слов вдруг стал для него предельно ясен, вновь помчался вниз.       – Да нет… я же не об этом… я просто… так…       – Слушай, Петро, – Володя, спустившийся уже с лестницы, резко повернул вспять и в стремительном порыве вернулся на две последние ступеньки, по росту практически поравнявшись с Буевичем, который от испуга и сам сделал пару шагов назад, – шёл бы ты… наверх, пока под горячую руку мне не попался!       – А-а, ага! – послушно кивнул Петька и стал подниматься обратно.       С трудом управляемый гнев бушевал в некогда голубых, а теперь буквально налитых кровью Володиных глазах, и, увидав их такими, кажется, впервые, Петька ни на мгновение не засомневался в том, что, будучи в таком состоянии, Винокуров мог бы и ударить. Поэтому безропотно, без лишних слов отправился туда, куда ему и сказали пойти. Но, вернувшись на верхнюю площадку, вдруг опомнился.       – Так, какой наверх. Мне ж на обыск надо ехать, – Петька опять поспешил вниз, перепрыгивая уже даже не через одну, а через две ступеньки. – Винокуров, постой! – крикнул он на выходе из здания, и тяжёлая парадная дверь с гулким эхом закрылась за ним.