Вечная молодость.

Юра открывает глаза и тихо матерится в потолок. Нет, этот мудак серьезно?.. Ладно, в день, когда он умотался с новой произвольной, ему было насрать, что именно происходит во всем мире: он хотел спать и его не остановил бы даже звук дрели над ухом, но потом… Потом несколько вечеров подряд он просто просыпался где-то в одиннадцать от того, что сиятельная персона нетрезвого Никифорова соизволяла появиться в квартире, громко шебуршалась на кухне, а потом орала песни Сплинов. Нет, блядь, он серьезно?.. Взгляд, обещающий скорейшую смерть, Никифорова не пробирал от слова совсем; предложение хотя бы снизить громкость и сменить репертуар проходили мимо — Виктор, распластавшись по кухонному столу и уткнувшись носом в край ноутбука, с каким-то — мазохистским, судя по всему, — удовольствием выводил постоянно одно и то же: «Господь дал нам маковый цвет, дал нам порох, дал имя одно на двоих и запеленал нас в узоры чугунных решеток» [1]. Ну охуеть теперь. Путем допроса с пристрастием выяснилось, что дражайший родственник являлся в таком состоянии после шатаний с Кацуки по пабам и барам, и Юра уже всерьез подумывал отравить гребаного препода шавермой с Московского вокзала, но руки никак не доходили. Он совершенно не понимает, что творится с Виктором, но намерен прекратить это сейчас же — сегодня все это дерьмо началось неожиданно рано, пусть пока и без песен, но у Юры, в конце концов, послезавтра самолет в Канаду и первый этап Гран-при через несколько дней; если он провалится из-за нервяка на почве идиотских страданий Никифорова — это будет просто смешно. — Нахуя ты вообще тусуешься с Кацуки, если потом припираешься домой и полночи ноешь под Сплин?! Он застывает на пороге кухни, щурясь от света, но уже и так видя, что на сей раз Виктор не один. Напротив него сидит тот самый Кацуки и выглядит перепуганным сусликом, а выражение лица Никифорова стремительно меняется с «я счастлив, как дебил» на… — О. Блядь, — выдыхает Юра. Да, вот примерно на такое выражение. Пора валить. — Ладно, сидите, не шумите только. Вслед ему летит скомканное «Юри еще завтра придет», и Плисецкий, конечно же, блядь, просто счастлив! Он так и не может заснуть в итоге, и весь день проклинает свой озабоченный мозг — потому что уснуть он не мог, боясь и ожидая уже услышать из комнаты Виктора стоны и скрип кровати. За завтраком выясняется, что Кацуки уехал еще вчера в районе полуночи, и Юра себя даже не немного за ночные мысли ненавидит, но сделать с собой тогда не мог ничего; как вариант, потому, что это первый новый человек в квартире Виктора за эти полгода, и пусть Плисецкий почти уверен, что трахаться в присутствии племянника тот бы не стал ни за что, мозг фестивалил всю ночь напролет и выдавал какую-то хуйню. Юра в который раз за день широко зевает и валится на лед; почему-то Попович не начинает сразу же орать — и это уже прекрасно. Интересно, он схватит воспаление легких, если сейчас уснет на льду?.. — Позвать врача? — раздается слева и Юра тут же подскакивает. — Бека?! Алтын стоит, облокотившись на бортик, и привычно едва заметно улыбается. — Ты ведь приглашал меня как-нибудь прийти на тренировку. — Ну, это да, — у Плисецкого есть дурацкая детская привычка стучать носом конька по бортику, когда он нервничает, которая сейчас очень невовремя проявляется. — Я просто не думал, что ты так скоро… — Мне остаться или нет? Юра внезапно понимает, что обожает Отабека за это его решительное пресечение неловких свистоплясок и энергично кивает. — Останься, конечно! — и осекается: Алтын поднимает руку к его лицу и мягко тянет за выпавшую из хвоста прядку, мол, мешаться будет, в глаз попадёт, сделай что-нибудь. — Ты в школу еще придешь? — как ни в чем ни бывало интересуется Отабек. — Не раньше следующей пятницы точно, у меня первый этап в Канаде, завтра самолет, — тараторит Юра и, пораженный внезапной идеей, быстро оглядывается по сторонам; кажется, Попович куда-то тактично свалил, великолепно. — У меня крутая произвольная, хочешь посмотреть, пока Гоша не вернулся? Он запрещает мне каскад, 4-3-3 еще никто не делал, но у меня же получается! Мне иногда, правда, страшно... Юра, еб твою мать, ты что несешь? Вот вам, блядь, и гроза школы — признается, что его пугают прыжки. — Почему? — в голосе не звучит ни насмешки, ни презрения, и только это позволяет не умереть от стыда сразу; Плисецкий пожимает плечами, отводя глаза, теребит край футболки: — ...Она стала мала. — Что? — все так же спокойно спрашивает Отабек и хмурится. — Я заметил вчера, что мне стала мала эта футболка, — поясняет Юра и мысленно материт себя — как будто это делает все очевидным. — Я расту, тело меняется… Я рассказывал ведь про Виктора? — Ты про травму? Юра в ответ кивает и продолжает: — Он вымотал себя перед соревнованиями и просрал контроль. А я… Кости удлиняются, мышцы тянутся и меняются, центр равновесия смещается, — он морщится и зажмуривается: те скудные пять минут, на которые он отрубился перед рассветом, не принесли ничего, кроме муторного сна: ту злополучную программу Виктора катал он сам, и, не рассчитав изменений в росте, воткнулся в лед так же глупо и болезненно; после пробуждения болели голени, добавляя реалистичности сну, хотя дело было, конечно, в том, что он растет — во сне ведь активнее, так? И он тоже пока поживет на мазях и обезболивающих — именно за ними сбежал со второго урока. И у него, в отличие от Виктора, это пройдет. Ну, должно, если он не проебется. — Я уверен, ты сможешь, — благослови тебя господь, Отабек Алтын, успокаивающий панику парой слов! — Ты растешь не по сантиметру в день, иначе заметил бы раньше, зато на тренировки ходишь постоянно, так что можешь контролировать свое тело и все, что оно делает, так ведь? — Ее видели пока только Виктор и Гоша, — голос Плисецкого звучит немного глухо из-за смущения, а пальцы слегка дрожат — терпимо, но Юра мысленно проклинает их за предательство. Он не хочет развивать тему дальше, поэтому переключается на произвольную программу; Отабек понятливо молчит. — А теперь и ты. Нажми на вот эту, когда я кивну. «Лишь бы Гоша щас не приперся, — думает Юра, замирая в центре катка. — Лишь бы не пришел». Остального Плисецкий, в принципе, не боится: на контролируемом нервяке он катает всегда наиболее продуктивно, в программе уверен, и уверен сейчас даже в собственном теле — да, он пока может его контролировать; а если будут проблемы на этапах — ну, все равно официально заявлен другой каскад. Он не уверен только в том, почему его так волнует мнение Отабека по поводу… всего, на самом-то деле. Но Юра гордый и старательный, он задаст перца. И программа ложится на лед и на музыку, покладистая обжигающей воле Плисецкого, и каскад выходит — хоть в рамку и на стеночку, хвастаться будущим поколениям. Нутро горит, и он старательно избегает смотреть куда-то вне катка. — Ну, как? — еще тяжело дыша, выпаливает он, от нетерпения неаккуратно вписываясь бедром в бортик. У Отабека глаза — темные-темные, блестящие, как озера в безлунную ночь, шальные, и Юра успевает только моргнуть — и перестает осознавать происходящее вообще. У Отабека губы — мягкие и потрескавшиеся, но целует он жестко, жадно, словно вот-вот отберут. Юра инстинктивно закидывает руки ему на плечи и протяжно хрипло выдыхает, когда Отабек опускается ниже — сам и своей ладонью, притягивает Юру за талию вплотную к бортику, скользит губами по шее. Пульс раскатистыми упругими волнами бьет по ушам, и Юре уже наплевать на все остальное, даже перманентная тихая паника из-за близящихся соревнований растворяется в растекающемся по телу жаре. «Колючий», — отстраненно думает он и не выдерживает — стонет, заставляя Отабека сильнее прижаться щекой к шее и губами — к тонкой коже над ключицей. — Юра, — Алтын немного отстраняется, но не убирает руку с его талии, и это потрясающе. — Юра, — повторяет он снова, хрипло, смотрит бешено, распаленный, румянец на острые скулы ложится не алым — червленым золотом; Плисецкий закрывает ему рот ладонью — чтобы не говорил ничего, чтобы не начать снова целовать. Дыхание хрипит, от стояка не спасает даже промерзшее насквозь ограждение, к которому он прижат, а пальцы другой руки уже гладят немного колючий подбородок — и Юра чувствует, как медленно едет крыша. — Завтра к одиннадцати приезжай, я сброшу адрес, — говорить действительно очень тяжело, но когда он пасовал перед сложностями? — Я не на такси, мы едем с Виктором, и я хочу… — он хочет потереться об Отабека, как кот, всем телом, но только тяжело сглатывает. — Я хочу, чтобы ты меня проводил.

***

Дома никого нет — у Виктора слишком большой опыт жизни в одиночестве, чтобы не понять этого сразу. Он лениво потягивается, не раскрывая глаз, перекатывается на другую половину кровати — прохладную и почти не смятую даже, словно и не было никого; сам Виктор елозит во сне так, что простыня неизменно сбивается и обнажает матрас, как ты ее не заправляй. Подушка приятно холодит щеку и пахнет похоже на рождество: цитрусовыми, немного можжевельником, самую каплю — алкоголем; он глубже зарывается в нее лицом и рвано вздыхает — подушка пахнет Юри, который вчера пил лимончеллу и джин-тоник; который в ночи отплясывал с Виктором так, будто завтра никогда не наступит; который дремал в такси, уронив голову Виктору на плечо, и волосы его пахли чем-то неизменно травянистым и тем самым можжевельником. Юри почти и не просыпался потом, покорный рукам Никифорова и, должно быть, той самой японской дисциплинированности, кое-как дошел до спальни, кажется, даже глаз не открыл. Благополучно не заикнулся про «Я посплю на диване». Благополучно не стал сопротивляться, когда Виктор стаскивал с него одежду. Полез ночью обниматься в попытках согреться, когда Виктор по привычке стащил на себя все одеяло. Он переворачивается на спину, раскинувшись по всей постели, смотрит вверх; потолок немного плывет из-за слезящихся глаз. А не его подушка помимо всего еще слегка пахнет табаком — почти незаметно, но достаточно, чтобы поверить: Юри, прилипчиво выпавший в холодную осеннюю ночь вслед за загоревшимся желанием покурить Никифоровым, который ради этого даже выцыганил у кого-то пачку, ему не приснился. Юри, делающий первые в жизни несмелые затяжки и надсадно кашляющий, ему не приснился. Юри, влажно и горячо отвечающий на поцелуй, ему не приснился. Черт возьми, Кацуки, ты же не оставишь в этой промерзшей душе и камня на камне. Окно кухни выходит на солнечную сторону, и Виктор матерится: шторы уже распахнуты, а он ненавидит яркий свет — слишком больно. Зато, кажется, дождя нет, неплохая новость; но он все равно на ощупь добирается до окна и вновь немилосердно погружает комнату в полумрак. Ему нужны зеленый чай с лимоном и телефон, если, конечно, он его вчера не посеял. В привычный вид кухни совсем не вписываются раковина без грязной посуды, сковорода на плите и нежно-желтый листок на столе. «Маккачин очень просился, поэтому я повел его гулять. На плите остался омлет, съешь или выброси. Юра ушел на пробежку; я могу забыть, поэтому напишу здесь, что должен оставить его комплект ключей, когда вернусь — он просил не звонить в дверь и не будить тебя раньше времени. Юри» Виктор бросается к плите, приподнимая крышку, тянет носом, вдыхая запах базилика, возвращает крышку на место. Обессиленно опускается на стул. О нем не заботились с двадцати четырех лет — когда его более-менее починили, а из-за нагрузки на работе Яков уже не смог навещать так часто, как делал это в больницах. О нем никто настолько не заботился с пятнадцати лет — с тех пор, как бабушка умерла, а мама слишком переключилась на мелкую сводную сестру и почти перестала приезжать из Испании к сыну. Черт возьми, Кацуки, зачем ты отогреваешь эту промерзшую душу? Телефон находится на столике в прихожей и мигает о непрочитанных сообщениях; их где-то с десяток и все — от Юры; почему-то на эмоциях он частенько срывается в бесконтрольный рваный спам, и Виктор по-настоящему заинтригован, открывая чат. 6:43 «кацуки тут готовит завтрак, лол» 6:45 «ты все проспал, лол» 6:50 «вить!!!» 6:50 «!!!» 6:50 «блядь, я в раю!!!» 6:50 «забираю свои слова про тот кацудон, ОН ГОТОВИТ ОХУЕННО» 6:51 «он сказал, цитирую: этот омлет подходит для твоей спортивной диеты. !!!» 7:02 «ОН МОЕТ ПОСУДУ» 7:02 «вить, мы можем его забрать от жены нафиг???» 7:09 «он добровольно собирается выгуливать твоего пса, охуеть!» 7:10 «я где-то проебал свои таблетки, если увидишь — кинь в сумку» 7:11 «блядь, серьезно, подумай о том, что я сказал про кацуки!» 7:11 «кацуки — ведь ты этого достоин!» 7:12 «я серьезно» 7:19 «я на пробежке» 7:20 «у меня впервые утро НЕ хуевое!» 7:43 «если ты не будешь свою порцию — оставь в холодосе, я вернусь и сожру как нехуй делать» Черт возьми, Кацуки, ты разрушаешь семьи. В квартиру упомянутый столько раз за это утро Юри вваливается вместе с довольным Маккачином и слегка утомленным Плисецким, улыбается чуть устало, и Виктор виновато думает, что, кажется, это из-за него — они почти неделю по вечерам где-то пропадают, возможно, Юри капитально не высыпается. — Там какая-то мерзость с неба капает, бесит, — беззлобно ворчит Юра и спинывает кроссовки с ног, исчезает в ванной. Кацуки вздыхает и наклоняется, чтобы поставить обувь нормально; Виктору срочно надо исчезнуть и еще разок напиться — вот какого черта он творит вообще, почему ведет себя так, как будто они «и в горе, и в радости» минимум лет десять?!.. Не может же это быть японская педантичность, Юри, слава богу, не первый представитель своей национальности, которого Виктор встречает в жизни, и повидал он правда многое, но — точно не такое. — Подержи Маккачина, — просит это непредсказуемое недоразумение и протягивает ему поводок; Виктор держит, куда он денется; Виктор пялится — куда он денется — на обнажившуюся бледную поясницу с гребнем острых позвонков, на ловкие пальцы, расправляющиеся со шнуровкой, на то, как Юри красивым и небрежным жестом зачесывает пятерней волосы назад, открывая лоб, как влажно сияет кожа, как стрелками ложатся на раскрасневшиеся от прогулки и ветра щеки слипшиеся ресницы, как переливается на стеклах очков крошево мелких капель… — Я только вещи заберу и с Юрой попрощаюсь, не буду вас отвлекать; он сказал, сегодня у вас самолет. — Все в порядке, — слабо произносит Виктор, и только постоянная публичная жизнь заставляет его голос звучать автоматически приемлемо. — Все хорошо. — О чем вы говорили? — они с Юрой выходят на улицу на пять минут раньше нужного и теперь стоят под козырьком, ожидая Отабека. Погода за последние два часа не изменилась, не то, чтобы это даже на дождь похоже — просто вода застыла в воздухе, впрочем, Виктора таким уже не удивить. — Пожелал мне удачи, — пожимает плечами Юра, морщит хитрую моську, — а остальное — не твоего ума дело! Судя по тому, что пробыл у Юры в комнате Кацуки добрых пятнадцать минут, от Никифорова утаили львиную долю информации. — Вы поладили, — улыбается он. — Он классный, — без обиняков сообщает Юра, не так давно устроивший классному Кацуки невольный стресс-тест. — Да и ты вроде повеселее стал; Сплин орешь, конечно, но… — он смотрит долго и пронзительно; чуть смягчает взгляд — негласное согласие приходит само, в неозвученном — для Юры, в непризнанном даже самому себе — для Виктора. — Вы б только куда-нибудь кроме баров ходили, что ли, а то сопьетесь; кино же есть, театры всякие, балет вон — «Лебединое озеро» Мэттью Борна привезли, мне Лилия показывала запись, какая гейская драма, самое то!.. В голосе сквозит неприкрытая забота и Виктор вздыхает. Почему-то снова хочется курить. И целоваться. И дать Плисецкому подзатыльник, и хотя бы в этом он может себе не отказывать. — У Юри жена с детьми, — говорит Виктор, а по сердцу — два росчерка лезвиями; наибольшую боль себе всегда причинял он сам. — У Элтона Джона тоже была, — фыркает Юра, потирая затылок, и показывает язык. — Погоди, Кацуки разговаривал с тобой о своей семье? — во взгляде Плисецкого читаются большие сомнения в психическом здоровье Юри. — Не совсем, — Виктор пожимает плечами и поправляет шарф. — О родителях и доме в Японии, он только раз ее упомянул. Юко. — Это она у школы тогда была? — Вероятнее всего, Юр, я не расспрашивал. — Ну и нахуй надо, правильно, — серьезно кивает Плисецкий и раскачивается с пяток на носки. — Странная у них семейка получается: вроде и жена, и дети, а он тусит вечерами с тобой, полвыходного тоже у тебя проводит, собаку твою гуляет, завтрак готовит… — Юр… — начинает Виктор и болезненно морщится: он меньше всего хочет развивать эту тему, но во двор заруливает черный мотоцикл и они отвлекаются. — Вот это охуенно! — восхищенным шепотом выдыхает Юра и почти визжит, когда байк останавливается рядом. — Отабек! Твою мать! — Добрый день, — Алтын непробиваем, но все-таки улыбается и раскрывает объятия, когда Юра прыгает на него почти с крыльца. — Охуеть! — не замолкает Плисецкий и трогает попеременно то Отабека, который выглядит очень непривычно в джинсах и косухе вместо извечной формы, то холодный металл. — Охуеть! Ты не говорил, что у тебя есть такой крутой байк! — Мы с отцом скинулись на мой день рождения, думали, привезут с опозданием, а он на две недели раньше пришел, — Отабек аккуратно и совсем необидно отстраняет его, кивая подошедшему Виктору. — Я сейчас слезу, секунду. — Да нормально, не дергайся, — Никифоров машет рукой и улыбается. — Отабек Алтын, я правильно помню? — Охуеть, Вить, у тебя амнезия решила выйти на прогулку? — изумляется Юра, на что тот хмыкает: радостно-возбужденный Плисецкий хамит совершенно очаровательно; впрочем, Отабек тоже выглядит слегка удивленным, поэтому Виктор вздыхает: — Во-первых, это именно я сопровождал вашу группу на международную олимпиаду в Чехии весной, если помнишь. Во-вторых, ты один из лучших в стране по математике, такое грех забыть. В-третьих, — он бросает взгляд на Юру и мстительно усмехается, — кое-кто, когда не ведет себя, как засранец, соизволяет рассказать пару-тройку историй про своего «одного очень хорошего друга», да, Юра? — Завали, — дуется в ответ Плисецкий. — Да бога ради, — Виктор достает ключи от машины и щелкает сигнализацией. — Ты со мной или с Отабеком до аэропорта? — вопрос в лоб, и не очень-то он спросил самого Алтына, но тот ведь второй шлем не просто так привез?.. — Багаж на тебе! — радостно выпаливает Юра и вцепляется в протянутый шлем. — Довези его целым, — Виктор машет им рукой, уже открыв дверь автомобиля, и Отабек серьезно кивает в ответ. Вот и славно. — Гоша орал как резанный из-за каскада, — повествует Юра через неделю, когда они возвращаются в посеревший и почти совсем облинявший охрой город. В рюкзаке Юры — золото Скейт Канада, в истории мирового фигурного катания — его фамилия рядом с безумными 4-3-3, рядом с самим Юрой — Отабек, от его косухи пахнет гретой кожей и бензином; по скромному мнению Плисецкого, на такой запах можно обдрочиться. На переднем сидении рядом с Виктором, беседующим с Лилией по громкой связи о делах школы, сидит Кацуки: они с Отабеком, не сговариваясь, приехали встречать Никифорова и выкатившегося на звездный небосвод Юру; Алтын, когда они все вчетвером столкнулись в холле аэропорта, только чуть удивленно приподнял брови и тут же переключился на Плисецкого, Юри смешно и быстро вспыхнул, но улыбнулся радостно, поздравил как-то до того душевно и даже не по японским правилам вежливости, что Юра впервые за последние пять лет подумал, что вернулся домой. Потрясающе. Прям глубоко безнравственная семья мужеложцев, сенсация для городских газет и бабушек со всего двора. Но за окном сумерки, Юра победитель, пусть пока и одного этапа, в машине тепло, Юра любит скорость и как за окном мелькают огни города, голос у Виктора приятный и глубокий, убаюкивающий, Лилию, слава богу, почти не слышно, плечо Отабека у него под щекой, а Юри, развернувшись к ним, говорит, что договорился с Виктором и приготовит им всем сейчас кацудон. — Жизнь охуенна! — с чувством сообщает в пространство Плисецкий и стонет в плечо Алтыну, когда из телефона доносится яростное и звенящее «Следите за языком, молодой человек!». Виктор беззвучно хохочет, запрокинув голову, благо, они на светофоре, Кацуки давится смехом, закрыв рот ладонью, даже Отабек неожиданно улыбается не как Мона Лиза, а нормально, по-человечески, обнажая зубы — и Юра плевать уже хотел на Барановскую. Между Юрой и Отабеком — рюкзак Плисецкого. Между Юрой и Отабеком — их руки с переплетенными пальцами. — Мне написал Фрейя. Юра поднимает голову от салата и скептически изгибает бровь: — Кадрился? — Ты все время об этом? — вздыхает Виктор и трет лоб ладонью. Посреди столовой — чересчур, на вкус Плисецкого, выпендрежной — он возвышается этакой чрезмерно одетой греческой статуей, но вполне вписывается в антураж. Ужас какой. — Он благодарил за то, что ты катаешься под его музыку. И сказал, что за последние недели немного доработал ее и хочет подарить тебе этот измененный вариант. — Хуя щедрый, — кривит губы Юра и косится на Отабека. — Обещай, что послушаешь, — Виктор вручает ему флешку, прежде чем удалиться. — У меня ощущение, что эта мелодия — действительно ты. Юра слушает — в репетиционном зале, после уроков. — Ну, неплохо, — решает он после, но смотрит на Алтына с немым вопросом в глазах, мол, «А разница-то?»; Отабек улыбается в ответ неожиданно тепло, кивает, подкрепив скупым «Это правда ты», и Юра немного бесится — все такие просветленные вокруг, один он даун и не замечает очевидного, так, что ли? А потом в голове внезапно вспыхивает воспоминание о том, как катался Виктор под мелодию первой сорвавшейся произвольной, и внутри все замирало от того, как они с музыкой перекликались, дополняя друг друга. — Блядь, — говорит Юра — просто, чтобы хоть что-то сказать. — Отабек, сходи со мной на тренировку сегодня, — говорит Юра просто потому, что он охуеет, если на снятом видео будет то же, что тогда с Виктором. И просто потому, что ему нравится, когда Отабек смотрит на него на льду. Черт знает вообще, что у них за отношения такие — они так и не говорили после того поцелуя об этом, но Алтын не настаивает, а Плисецкому просто сейчас не до того — вот такой ебанутый расклад. С ними пока работает.

***

Юра искренне ненавидит Изабеллу. — Ну что, все выучили? 9 А гоняли на городскую олимпиаду по биологии, но промежуточную аттестацию никто не отменял, поэтому сейчас чертова Янг с еще тремя невыносимыми болтушками торчит вместе с классом Плисецкого возле кабинета географии. И невыразимо бесит. — Слушай, блядь, да всем насрать, — цедит Юра, игнорируя ее расширившиеся глаза и удивленно притихших школьниц. — Она просто пытается успокоиться, — миролюбиво тянет Джей-Джей, кажется, они с Изабеллой начали встречаться; нервозность и напряжение в его голосе Юра тоже игнорирует, потому что этот бесит еще больше и уже давно. — Знаешь, что нехуево успокаивает перед всякой экзаменационной хуйней? — шипит, повернувшись в его сторону, Юра и щурит зеленые глаза. — Подготовка, блядь, к ней! Всем похуй, готовилась ты или нет! Ты на пороге класса! Заткнись и иди захлебнись своим унижением сполна, если нихуя не знаешь! — он пинает батарею и быстро уходит сквозь испуганно расступающуюся толпу. — Юра, это аттестация, — спокойно и ровно говорит ему в спину пришедший поддержать Отабек, но Юре только горше от этого. — Пересдам Якову, блядь, похуй вообще! Дело совсем не в Изабелле и даже не в Леруа. Дело не в Минако, от одной мысли о виде которой начинает неприятно и чересчур явно тошнить, будто он хлебнул из чашки, не глядя, а там — слизь и гниль. Алтын находит его у перекрестка, где он так и застыл, нахохолившись на ветру, забыв куда-то двигаться, кладет тяжелую и крепкую руку на плечо. — Не вернусь, — предупреждает Юра. Во рту слишком явственная горечь, в горле ком, переносицу ломит. — Не надо, — тихо соглашается Отабек. — Я предупредил Якова, он примет тебя на днях. — Хочу домой, — звучит слишком плаксиво, и Отабек крепче сжимает пальцы на его плече. Он правда очень хочет туда — в их с Виктором светлую квартиру, обнять Маккачина, выполоскать себя под горячим душем, пока не останется мира, пока не уйдет эта горечь, оставив только металлический привкус воды — пустой, чистый, отдающий сладостью. И ему до боли не хочется туда — выходить на ужин, видеть Виктора; он не сможет посмотреть ему в глаза и промолчать; но он не верит в те слова, что скажет. Он не верит ничему; только теплой ладони на своем плече. — Ты можешь переночевать сегодня со мной? — Заедем за тетрадями и вещами, — кивает Алтын, и Юра поднимает на него взгляд, прикасается своими промерзшими пальцами к его, надеясь, что когда-нибудь у него будут слова — простые и ясные, без двусмысленности и излишеств — которыми он сможет передать свою благодарность к этому человеку, который верит и рядом. — О, — Виктор на пороге замирает на секунду в растерянности, округлив губы и не успев до конца снять шарф. — Добрый вечер, — Отабек протягивает руку для пожатия. — Юра просил побыть с ним сегодня. — Он в порядке? — быстро спрашивает Виктор, крепко сжимая чужую ладонь и пытливо заглядывая в темные глаза. — Он справляется, — спокойно отвечает Алтын. — Просто хочет побыть у себя. — Ладненько, — Никифоров светлеет лицом и шустро скидывает с себя верхнюю одежду. — Полагаю, мне его лучше не трогать сейчас — он невыносим, когда не в духе. Отабек молча пожимает плечами, а вслух говорит: — Я приготовил ужин. Юра сказал, что съедобно. С Маккачином гуляли. Мы сегодня уже не выйдем, наверное, поэтому доброй ночи заранее. — Доброй, — неуверенно отвечает Виктор, глядя, как Отабек исчезает в комнате Юры, и удивленно косится на сидящего возле вешалки пса. Что происходит в их доме?.. — Ты спишь? — на макушку опускается теплая ладонь, приглаживая вздыбившиеся волосы, и он мычит в подушку, качая головой: — Не могу уснуть, — почему-то шепотом выдыхает Юра, развернувшись в облаке одеяла. — Смена часовых поясов? — предполагает Отабек, и Плисецкому почему-то не хочется беситься — он чувствует, что это только одно из предположений, и его, скорее всего, поняли; а если нет — все равно приняли. — У тебя есть какие-нибудь таблетки? Юра колеблется секунду и тянется к стеллажу в ногах, шебуршит фантиками и вырванными из тетрадей листами в шкафчике под рядом стеклянных полок. Когда он распрямляется, Отабек уже протягивает ему стакан с водой; ее многовато, поэтому Юра делает сперва два больших глотка, давится, кашляет, проливает немного на спальную зеленую футболку, пятна по ней расплываются темными, черными кляксами, чернила или чья-то кровь; Юра фыркает, как мокрый кот, мотая головой, хрипит из-за перенапрягшихся связок: — Дебил же, блядь… Отабек вынимает из его пальцев стакан и найденный пузырек, откручивает крышку. — Сколько? — Пятнадцать, — говорит Юра и облокачивается спиной о стену, кладет голову на подоконник, заваленный учебниками и плюшевыми котами, послушно берет протянутый назад стакан; запах валерьянки успокаивает уже просто одним воспоминанием, что так же пах мерный пластиковый стаканчик, который маленькому Юре вручал дедушка, когда тот слишком перевозбуждался на вечерних тренировках и не мог уснуть, одним воспоминанием о теплом желтом свете, от которого болели привыкшие к темноте спальни глаза, о сквозняке из постоянно открытой на кухне форточки, о том, как на этой крохотной — два на два метра — кухне казалось, что он в полной безопасности. Юра закрывает глаза и опрокидывает в себя разведенное лекарство залпом. — Ложись, — командует он, устраиваясь на половине ближе к окну, сверлит взглядом выбеленный потолок. Отабек почти не возится, замирает рядом, горячее батареи — и такой же молчаливый. Но это хорошо. — Ты можешь рассчитывать на меня, — кажется, Отабек не умеет говорить шепотом, просто понижает голос — от него ладони почему-то сразу становятся влажными. Кажется, Отабеку все равно, когда он сжимает эту влажную ладонь в своей. — Бека, — выдыхает Юра и кривится; переносицу опять разламывает, а в горле стоит ком. Он приподнимается на локте, разглядывая спокойное лицо, будто пытается ответ найти; находит — в чуть напряженно сведенных бровях, в чуть сильнее поджатых губах; Отабек не спокоен, Отабек волнуется за него. И готов быть рядом. И готов решительно протянуть руку, притягивая Юру за плечи к себе, прижимая его дурную голову к своей груди, к беззащитно бьющемуся под ребрами сердцу. — Как хуево-то, Бека, — всхлипывает Юра, когда его целуют в макушку, но не плачет, просто обхватывает его руками, прижимаясь ближе, вдыхая горьковатый запах солнечной кожи, обвивая его ногу своими. Страшно. Больно так. Хуево так, Бека. Признаваться Отабеку Алтыну хочется во всем и без капли стыда. С утра Виктор бодро трещит по телефону, Юра хмурится — голова болит с самого пробуждения, и, хоть он и закинулся обезболивающим, должно пройти какое-то время, прежде чем полегчает. На завтрак каша на воде, Юра тычет в нее ложкой и лениво вылавливает кусочки разбухших цукатов. На завтрак — чересчур довольный жизнью Никифоров, и Юре больно; Виктор такой счастливый из-за разговора с Юри; Виктор никогда, наверное, уже не будет таким счастливым, если Юра ему скажет правду. Отабек гладит его руку, когда Виктор уходит одеваться, но от этого легче не становится. Юра искренне ненавидит сплетни и свое беспокойное сердце. — Яков сказал, ты саботируешь учащихся, — Виктор не ворчит даже — просто говорит, вот, мол, тебя сдали, я все знаю; Юре опять горько и больно внутри — нихуя-то ты, Никифоров, не знаешь, какого хуя ты счастливый такой, какого хуя радио подпеваешь и глазами сверкаешь так мечтательно?! — Хуйня, — хрипит Юра; голос срывается невовремя — или вовремя, но лучше бы уж тогда сорвался вообще окончательно; он не хочет этого произносить — но произносит, за секунду до того, как его ладонь предупреждающе сожмет Отабек. — Ты в курсе, что Кацуки блядует с Минако? Машина коротко и резко идет юзом, быстро выравниваясь; этого хватает, и Плисецкого тошнит, тошнит, тошнит теперь просто нестерпимо. — С чего ты взял такое? От сдавленного убитого голоса Виктора внутри все обмирает, и он хочет взять все свои слова назад. — Девчонки говорят, — это такой идиотизм, такой идиотизм, Юра им не верит же никогда, почему верит сейчас?.. — Он задерживается после уроков в кабинете у Минако или в музыкальном классе, они двери запирают всегда. Она его обнимает, — говорит он мрачно, когда Виктор уже открывает рот, чтобы его перебить. — Я видел сам. Он, может, только потому и не выбросил эти сплетни сразу из головы — ему почти сразу в новой школе объяснили, как важно уважительное отношение к личному пространству у японцев — что в разговоре, что в прикосновениях. И это… Юри хочется сделать больно за мысли, почему это происходит. — Вить… — Юра снова подает голос уже на парковке возле «Юбилейного». — Тренировка, — твердо произносит Никифоров и даже не поворачивается к нему. Отабек молча открывает дверь и выходит, прихватив рюкзак Юры. Сам он со вздохом следует его примеру, но, заглянув потом в салон, пытается снова: — Витя… — Домой сегодня своим ходом, — решительно прерывает его Виктор, резко поворачивая ключ в замке зажигания; дверь Юра захлопывает уже почти на ходу. Коридоры школы уже пусты к этому времени — за окном сумерки почти сменились темнотой, но пока это только намек на ночь, а на пол ложатся багряные пятна ускользающего заката, облизывают кровавыми волнами ноги шагающего по коридору Виктора. Школа почти пуста к этому времени, кроме кабинетов, где еще ведутся кружки; кроме кабинета географии, где уже неярко горит свет, пробиваясь из-под двери, расчерчивая на алом золотые полосы. Виктор стоит возле кабинета несколько секунд — достаточно, чтобы увидеть, что дверь заперта - и, развернувшись, неслышно подходит к соседнему кабинету, доставая припасенный ключ из кармана брюк. Он не включает свет, зато открывает все окна настежь, прислоняется к подоконнику возле учительского стола, ближе к смежной с кабинетом географии стене; он слышит два голоса, и даже не надо гадать, чьи, жаль только, слов не разобрать. Хочется истерически смеяться, но Виктор вдыхает холодный сумеречный воздух и выуживает из принесенной с собой упаковки одну сигарету, нетерпеливо затягивается, прикуривая — табак чуть слышно потрескивает, становясь пеплом; в горле дым теплый, по легким растекается уже почему-то ледяным холодом, но это нормально, это терпимо. Это терпимо. Всхлипывания за стеной — нет. Ах ты сука… — Бека, блядь, это пиздец! — Отабек едва успевает выдохнуть сдержанное «Алло?» в телефонную трубку. На заднем фоне происходит что-то, звуками напоминающее сатанинские обряды в классических американских ужастиках. Он замирает посреди тротуара. Юру он лично проводил пять минут назад до его дома, и откуда мог взяться подобный инфернальный пиздец, представить не получается. — Ты что творишь-то, блядь?! — раздается тем временем в трубке, и Алтын не сразу понимает, что спрашивают не его — кричит Юра всегда чересчур громко; а потом заходится в кашле: — Ты нахуя накурил?! У Отабека не сходится картина. Куда успел вляпаться Плисецкий?.. — Юра, ты где? — закономерно спрашивает он. В трубке слышен звук глухого удара. — Дома, блядь, — шипит Юра и кричит — снова, кажется, в сторону. — Выключи этот блядский пиздец! — Это не пиздец, — доносится до Отабека сквозь звуки вакханалии холодный и не совсем трезвый голос Виктора. — Это — Айштунценде Нойебаутен [2]. — Да хоть Rammstein, блядь, выключи эту хуйню! — клавиши ноутбука клацают так остервенело, что слышно даже сквозь музыку; безуспешно — Юра что-то рычит про пароль и матерится. — Блядь, да соседку твою сердечный приступ хватит! Она милицию вызовет! — Отъебись, — это все, что говорит в ответ Виктор — и Отабек отмирает и молча разворачивается, быстрым шагом направляясь назад. Странные экстатичные стоны, выдаваемые за музыку, становятся тише; зато очень отчетливо слышно неровное дыхание Юры и как хлопает дверь в его комнату. — Пиздец нахуй, — голос Плисецкого срывается. — У меня поезд в Москву через четыре часа, а тут этот пьяный дебил, я не ебу в душе вообще, что мне нахуй делать! Я не могу его оставить! Он вздернется на каком-нибудь своем ебучем дорогущем галстуке! — Юра, это Виктор, он не станет, — пытается успокоить его Алтын, надеясь на доводы разума — в том, как о своем дяде рассказывал Юра, всегда сквозило плохо скрытое восхищение внутренней силой Виктора, но Отабека перебивают. — Я не знаю! — кажется, Юра всхлипывает. — Он никогда себя так не вел, он пьяный, блядь, Бека, он ебанавт влюбленный, мудло великовозрастное, — тут Плисецкий то ли не к месту вздыхает в истерическом приступе, то ли собирается с силами, — с разбитым сердцем, мне кажется, он сейчас может хоть что сделать, может… Блядь! Дверь опять хлопает и слышен топот ног по ламинату. — Юра? — осторожно спрашивает Отабек. — Я испугался, что он в окно выйдет, а я и не услышу, — глухо признается Юра. — Что он делает сейчас? — Сидит, — мрачно начинает описывать Плисецкий. — Курит. Пялится на стакан с бухлом. — Не трогай его пока, — Отабек невольно вздыхает. Это будет ужасная ночь. — Открой мне дверь, я внизу. Сообщение отцу о том, что он сегодня не вернется домой, Отабек дописывает уже на пороге квартиры; блокирует телефон, убирает в карман джинс. Поднимает глаза на Юру — и тот почти падает в распахнутые объятия. — То ли помираем, то ли поминаем, — мрачно бормочет он в шею и сильнее сжимает пальцами жесткую кожу куртки. — Сейчас что-нибудь придумаем, — обещает Отабек, целуя его в лоб. — Давай я разуюсь. — Алтын, — слегка удивляется Виктор, увидев его, и кивает. — Дом в вашем с Юрой распоряжении, выпивку только не трогайте. — Без проблем, — соглашается Отабек, подходя ближе. — Я это заберу, ладно? Вы обожжетесь. Он протягивает руку и осторожно тянет из губ Виктора остатки сигареты; пепел падает на стол и разбивается, как тяжелая капля. — Юра, отведи его в ванную умыться, — негромко командует он замершему в дверях Плисецкому. — Я пока проветрю и приберусь. Когда Юра с Виктором возвращаются, на кухне наконец-то тихо — ноутбук молчит, обесточенный, грязные стакан и пепельница уже в раковине, пустая бутылка — в мусоре, по квартире гуляет сквозняк, а на подоконнике — лужа от зарядившего который раз за неделю дождя. Виктор, обычно ухоженный и презентабельный, похож на мокрую мышь: светлые волосы, отяжелев от воды, становятся темно-пепельными и свисают сосульками, жемчужно-серая рубашка почти вся мокрая, и даже глаза сейчас кажутся тусклыми и пасмурными, как осеннее питерское небо. Он садится на тот же стул и крупно содрогается — на кухне холодно. Отабек поджимает губы и достает телефон. Юра возвращается через минуту — в другой футболке, видимо, ему тоже досталось во время купания пьяного Никифорова. Он молча кидает в Виктора скомканным сухим полотенцем и набрасывает на плечи халат, проходя мимо. — Ты родителям? — он закрывает окно и приваливается к столешнице рядом с Отабеком. Тот домучивает телефон и качает головой: — Якову. — Ты ебанулся?! — Плисецкого будто в прорубь макнули, глаза огромные и перепуганные. — Не смей! — Юра, — Алтын спокойно отбивается от его рук, пока что не нажимая на вызов, — ты понимаешь, что мы при всем желании не имеем опыта даже в похожих ситуациях? Ты уезжаешь, а я могу быть тут до утра, но что потом? Тащить его в таком виде на работу? Оставить одного? Ему можно позволять спать сейчас? Я вот просто сомневаюсь; Джими Хендрикс умер, захлебнувшись во сне своей рвотой, я бы не хотел увидеть, как это. — Фу, блядь! — Юра прямо вздрагивает от отвращения. — Все равно. Уже одиннадцатый час, и скоро Гоша приедет, — пробует он в последний раз. — Яков разрешил звонить до одиннадцати, если ты помнишь, — говорит Отабек. — К тому же, вряд ли он будет радостнее, если завтра не обнаружит Виктора на рабочем месте. Да и Георгий ваш… — Отабек на секунду непонятно морщит лицо. — Извини, но мне он показался чересчур истеричным, не думаю, что он поможет. — Хуй с тобой, — вздыхает Плисецкий и опускается на холодный пол. — Звони. Только сам с ним будешь разговаривать, терпеть не могу, когда он орет. — Обязательно, — спокойно соглашается Алтын, садясь рядом, обнимает Юру за плечи, прижимает к себе, согревая. — Ты только не матерись. Гудки в трубке громкие и резкие; очень похоже на Фельцмана, думает Отабек, прикрывая глаза. Ему тоже не хочется выслушивать, но увы, тут они правда не справятся сами. — Ну? — рубит голос на той стороне, и Юра рядом вздыхает — ему тоже слышно. — Алтын, я не представляю, что за апокалипсис произошел, что ты мне звонишь. — Доброй ночи, — Отабек правда не стал бы беспокоить по пустякам; теперь надо как-то сообщить, что все совсем нехорошо. — Я сейчас у Виктора и Юры; Юра уезжает сейчас в Москву, а Виктор… Он пьян и не очень адекватен, мы не знаем, что с ним делать. — Ты с Яковом? — внезапно оживляется Никифоров и торопливо огибает стол, падая рядом с Отабеком и Юрой. Трубка исходит плохо сдерживаемым матом, когда он забирает ее и прислоняет к своему уху; Алтын мельком надеется, что вода с волос не нальется в динамик. — Дядя Яша, все пиздец! — сообщает он радостно, игнорируя крик на том конце телефонного разговора. — Витя, — мрачно и вкрадчиво начинает буря имени Фельцмана. — Я не такого говна ожидал, когда обещал твоему отцу, что пригляжу за тобой! Ты же рос нормальным парнем! Что за хуйня, Витя, на глазах у детей с нихуя?! — Дядь Яша, — все так же бодро тараторит Виктор. — Папа уже истлел в своей могиле, не надо про него сейчас; да, я идиот, но мне так хуево, дядь Яш, ты бы знал… Мне ж теперь в моем одиночестве только утопиться осталось. — Балда, — наверное, это самое мягкое, что можно было бы сказать в данной ситуации, не знай Отабек Якова, сказал бы даже — по-отечески нежное. — Я ж тебе, блядь, говорил — женись уже, спишь, как тронутый, с собакой своей в обнимку, тьфу! Ты зачем пацана-то своего подводишь, а? У него ж поезд, ему ж в Москву ехать, соревнования через день, а ты ему нервы треплешь. Ему пятнадцать, стресс такой и так, а тут еще и бухой дядька! Родственничек, твою мать! — Блядь, — Никифоров сглатывает и виновато косится на Юру. — Дядь Яш… Я забыл. Фельцман матерится от души, но хотя бы в сторону. Юра рядом вторит шепотом, закатывая глаза. — Дебила ты кусок, — сообщает Яков. — Его Гоша заберет? Вот и не дергайся. Пусть он собирается, а я скоро приеду к тебе. — Дядь Яш… А ты меня отпустишь в Москву? — осторожно интересуется Виктор, и Юра стонет, закрывая лицо ладонью. — Точно дебил, — уверенно говорит Фельцман. Молчит полминуты и продолжает. — Хуй с тобой. Я закажу билет, вроде, время не самое популярное сейчас, должны остаться места. — Дядь Яш, ты чудо, — Виктор кривит губы в горькой усмешке. — Чем я вас, дурак, заслужил — сам не знаю. — Ну-ну, — почти миролюбиво усмехается Яков. — Пусть тебе Юрка поможет собрать сумку. И минералку с угольными сразу приготовь. Таблетки прям сейчас пей, упаковку или две, в душ сходи… — Уже, дядь Яш, — покладисто соглашается Виктор, глядя, как Юра поднимается с пола и выходит из кухни. — Вот как тресну тебя при встрече! — обещает Фельцман и вздыхает. — Уши оторву! Все, вали собираться. Не хулигань там, мальчишке и так тяжело. Электронный билет приходит на телефон Никифорова через пятнадцать минут, аккурат за минуту до приезда Георгия. За сборами, спорами с Гошей о том, кто и где будет спать, прощанием с Отабеком время пролетает суматошно; Юру отпускает уже в темном купе — за окном ночь и редкие огни полустанков, под головой — колючая перьевая подушка (Юра такие ненавидит), рядом — Виктор, уставший и сонный, от него пахнет сахарным ромом и горько — табаком. На лоб опускается чуть шершавая прохладная ладонь, Юра почему-то вспоминает, будто вживую видит, рваную звездочку неаккуратного шрама посреди линии сердца — маленький Витя то ли в саду на что напоролся, то ли на катке неудачно запнулся — в семье Плисецких точно никто не знает и не помнит, а у самого Виктора спрашивать было всегда страшновато. Ладонь отводит непослушные волосы со лба, ведет плавно к затылку, гладит, и снова, и снова... — Прости меня, Юр, — внезапно говорит Виктор, тихо и хрипло. — Я очень облажался. Я поговорю с Женей, тебе все же лучше вернуться к ним. Юра жмурится и из последних сил кусает губы. — Пусти, — он отталкивает от себя руку и, резко сев, натягивает неизменные кеды. Он идет по раскачивающемуся из стороны в сторону коридору к туалетам, чувствуя, как скребет в горле; переносицу ломит вообще нещадно и он надеется, что очереди не будет — сил кого-то сейчас видеть просто нет. К его облегчению, по пути не встречается никого — во втором часу ночи все пассажиры, скорее всего, уже спят. В туалете открыта форточка, и холодный ветер тут же подмораживает поясницу, забираясь под просторную футболку с любимой тигриной мордой. Кажется, вместе с ветром задувает еще и маленькие колючие снежинки; скоро зима, декабрь, финал Гран-При, у Виктора день рождения в католическое Рождество… На мысли о том, что Виктор будет отмечать день рождения в одиночестве, его ломает, и он стонет сквозь крепко стиснутые зубы, облокачиваясь на забрызганный умывальник. Отражение в зеркале напротив уверенно плывет, и Юра всхлипывает в первый раз. И еще. И воет в голос, все так же сквозь зубы, задрав голову к матовому светильнику. Юре было бы насрать еще месяца три назад — он бы даже возвращаться за вещами в Питер не стал, велел бы выслать курьерской службой. Незнакомый город, отсутствие друзей, новая школа с непонятным языком, новая спальня, даже лед незнакомый — все давило, давило, давило, заставляло нервничать и поступать не всегда верно. Юра ни за что и никогда не смог бы уйти теперь. Не когда его слепое восхищение мастерством и силой духа превратилось в уважение и привязанность. Не когда он понял, как Виктор одинок. Не когда он самолично взял на себя заботу о Никифорове в некоторых аспектах их разделенной уже на двоих неустроенности. Юра не корит себя за то, что не смог защитить их от обоих от влюбленности в Кацуки — ну, он пытается. Виктор был слишком счастлив, и Юра был искренне рад за него; почему-то наличие у Юри семьи смущало его тогда в меньшей степени. Он сам верил Кацуки. Пока тот не предал их обоих. Почему поведение Юри он воспринимает как предательство, Плисецкий сам себе объяснить не может, но на уровне ощущений — ему и никакие объяснения или оправдания не нужны. Он давно перестал доверять людям. Он незаметно и быстро открылся Юри — чтобы получить удар под дых. Он перестал доверять даже родителям — непостоянным и несправедливым, сбросившим его тогда на Виктора даже без предупреждения; но он доверился Виктору, которого первое время едва ли не за врага считал — а тот теперь хочет вернуть его назад, добивая ударом по незащищенным ребрам. С матерью он его поговорит, как же! Хуй тебе, Никифоров! — Нет, — говорит он, сжимая руки в кулаки, и вздыхает дрожаще. Едва не ломает кран, умывается насквозь промерзшей водой, утирается подолом футболки, вываливаясь из туалета. — Нет, — повторяет он, плюхаясь на свою раскуроченную постель и глядя на Виктора исподлобья. — Хуй тебе, Никифоров. Делай, что, блядь, хочешь, а я в Москву еду побеждать. Не жить. Отпинаешься от меня силой — сбегу и на призовые доберусь до Питера сам. Или на попутках. Пешком. Буду жить у Отабека под кроватью. В канализации бомжевать. У технички в школе ключ от кладовки сопру и буду там тусить, как ебаный Гарри Поттер. Мне похуй. Но я уже заебался, что меня за ребенка считают. У меня есть те, кем я дорожу. И отказываться от этих людей не собираюсь, усек? Юра яростно стаскивает с ног кеды и ложится, отвернувшись к стене. Жаль, что он не догадался взять с собой валерьянку. Или удавку. Отчаянье охватывает с новой силой, когда его неожиданно и осторожно тянут на себя, и он, неловко развернувшись, падает лицом в чужие колени, обхватывает судорожно за пояс, скребет ногтями по пояснице. — Не смей, — хнычет он, — не смей и ты меня предавать! Ненавижу тебя… — воет он, вжимаясь макушкой в напряженный живот. — Ненавижу… Как я без тебя?.. Прохладные ладони ласково гладят дрожащие плечи. Юра не плакал уже года три, а это — уже второй раз за один вечер, и он чувствует себя очень, очень уставшим, а глаза почему-то болят так, будто он плачет кислотой. Но, хоть он все еще разбит, кажется, ему немного легче и буря внутри постепенно затихает. Но это совсем не помогает собраться — после этой бури внутри одни обломки, и во время короткой программы он падает дважды, потеряв концентрацию, и безбожно теряет по очкам. Из Москвы Юра возвращается с серебром и мировым рекордом в произвольной программе. — Это обидно, — бормочет он, лениво распластавшись по Отабеку: они прогуливают уроки, но Юра имеет на это чемпионское право, а у Алтына — день рождения, на который, вообще-то, планировался минимум поход в кино — желательно с последующим нападением на жральный двор (слово фудкорт, по мнению Плисецкого, не передает всей полноты вредности и греховности нахождения в этом месте). Но они валяются на кровати Юры, чревоугодие задобрено набором из трех пицц, и жизнь, в принципе, прекрасна. Не считая второго места на Ростелекоме. — Я хотел выиграть золото и посвятить свою победу тебе. Его спасает только мысль о произвольной. На тренировках разница между предыдущей и нынешней версией мелодии все так же ускользала от него, а во время соревнований… То ли у него нервы вылезли наружу, то ли плач в Никифорова — такая полезная вещь, но в мире остались только он и музыка. И Юра ее услышал — невероятный, неописуемый голос, зовущий за собой; еще, еще, ты можешь, ты юный и гордый, ты осторожный, ты хрупкий, ты такой прекрасный, твоя дорога широка и длинна, ты пройдешь ее до конца, потому что иначе не сможешь, напиши свою историю, ты победитель, V I C T O R I O U S. Юра плакал навзрыд после проката. — Серебро — это тоже хорошо, — Отабек вертит его медаль в смуглых пальцах — и это все-таки совсем не то, что Юра хотел бы видеть. — Я хотел, чтобы ты поцеловал мое золото, — разочарованно ноет Плисецкий и дуется — совершенно очаровательно, если кому-то есть дело до мнения Алтына. — Сакральный смысл сего действа вечно от меня ускользает, — признается Отабек и на пробу подносит медаль к губам; холодная и тяжелая; кругляшок, который должен окупить недосып, постоянное чувство голода, сбитые ноги, перманентную усталость и годы труда; вот и сакральный смысл пришел, неожиданно. Он откладывает медаль и разворачивается в худых сильных руках. — Я хочу поцеловать тебя. ____________________________________________________________________________ [1] Сплин - Небо в алмазах [2] Виктор произносит их название не совсем верно, но он пьян и разбит, не нам его винить. Группа Einstürzende Neubauten, у Никифорова на повторе - Halber Mensch. Не слушайте слишком громко, если не хотите прослыть сатанистом на весь дом.