О безнадежных и спасенных

— Тогда ты начинаешь, — Чон потер глаза и приготовился слушать, в то время, как Джису чуть растерянно смотрела на него. Чон вел себя непринужденно, и Ким не знала, стоит ли относиться к этой игре серьезно. На самом деле, этой «игры», наверное, давно не хватало. Слова способны как облегчить жизнь, так и усложнить. И в этот раз они служили Джису спасательным маяком, чем наоборот. Выпив залпом очередной стакан соджу, Су попыталась расслабиться. В любом случае, это ведь ничего не стоит. — Хорошо. На самом деле, это не так страшно, как странно. Довериться незнакомому человеку. Хотя игру назвать доверием — крайне трудно и забавно, потому что нет, в трезвом состоянии никто бы из них, наверняка, не согласился. И без разницы, что собеседник никогда и не догадается, какая из историй — правда. Просто сам факт того, что Чонгук знает что-то сокровенное про неё — окунает в ледяную воду. Но никак не вызывает желания отказаться. — В семнадцать, в старшей школе, я встречалась с одним парнем. Точнее, всё велось к этому. У нас должен был пройти «ужин» в его доме, как раз его родители уехали на день в другой город. Всё было нормально, ужин из чипсов и всевозможных полуфабрикатов, фильм, флирт. Он предложил заняться сексом, я отказалась. Через час я ушла домой, на следующий день, все в школе косились на меня и шептались о чем-то. Как оказалось, он растрепал всем о том, что ужина практически не было, что я тут же раздвинула ноги. В итоге, до конца учебного года меня называли шлюхой, пока я не перевелась в другую школу. Чонгук слушал внимательно, не крутил стакан в руке, как это было раньше. Но, тем не менее, никак не реагировал. В его глазах не читалось сожаление. В его глазах не читалось абсолютно ничего, кроме требуемой серьезности. И это как подбадривало и придавало смелости, так и вызывало недопонимание. Окрепло ощущение того, что она рассказывает или придумывает не что-то важное и глубокое, а какую-нибудь чушь вроде «Знаешь, мне очень нравятся клубничные конфеты. А тебе?» Джису потянулась к бутылке, чтобы налить себе еще, но Чон тут же опередил девушку. Ким выпила очередной стакан, после чего придвинулась к столу, никак не смущаясь того, что лицо парня теперь слишком близко. «Слишком близко» это — пятьдесят сантиметров. В таких разговорах любая мелочь воспринимается иначе. Души тянутся друг к другу, и эти точки соприкосновений отражаются в реальности, меняют кое-что в человеке. — Из-за определенных проблем, я хотела оборвать свою жизнь. Просто так, потому что это чертовски легко, взять и перерезать себе вены. Я не думала ни о каких ценностях, потому что знала и знаю, что бы там ни было, в любом случае — человек умирает, а жизнь целой планеты продолжается, — Джису говорит медленно, пытается что-то уловить из лица напротив, но ничего. Это заставляет усмехнуться. Либо Чон — долбанутый, либо она слишком многого от него ожидает. За всё это время, он сидел неподвижно, смотрел так, словно сейчас сидит на собеседовании. И это в какую-то секунду испугало, потому что Джису показалось, что она говорит и говорит, но никто её не слышит. Впрочем, если бы она увидела сожаление или сочувствие — её бы это также выбесило, пусть и беспричинно. Бесчувственность Гука как помогала, так и вызывала некий дискомфорт. И ей не особо нравится то, как Чон откидывается назад и издаёт непонятное «Хм». От таких встреч не стоит ничего ожидать. Единственная цель подобных действий — скинуть с себя груз, но не брать чужой. Таково правило в игре, таково правило в жизни. Хотя, почему Чон вообще должен распираться от каких-то чувств? Это ведь её история, её острое и не совсем приятное воспоминание. И безразличность Чона, возможно, логически оправдана. Ему нет дела до Ким Джису, как и всему миру. Люди устроены так. Да, все мы тянемся и нуждаемся друг в друге. Без этого не быть счастью. Но то ли время, то ли «прочность» человеческой душевной конструкции подводит. Потому что «человек» превращается в непонятный «объект». Если воспринимать всё человечество за одно существо, то оно постепенно искажается и уродуется. Оно теряет свои истоки, теряет сердце. — Ладно, это было мощно для начала, — Гук издаёт хриплый смех и потирает виски. Да, он не ждал чего-то настолько серьезного. Думал, что всё начнется с чего-нибудь простого и бессмысленного, впрочем, это не значило, что всё «плохо». Возможно, Джису своей смелостью сразу же зачеркнула бесполезный «вступительный» трёп, и теперь Чону не придется делать маленькие шажки к своим страхам, которые хочется выпустить. Пусть Джису не будет слушать, пусть эту забегаловку зальет уличный бесконечный шум, но ему просто нужно выпустить слова, буквы, наполненные чувствами, наружу. Они будут виться в воздухе и исчезнут, испарятся на фоне бурной жизни Сеула. Или сам Сеул проглотит его историю, неважно. — Я продолжаю? Джису кивает и достаёт из пачки вторую сигарету. Честно? Нет никакого опустошения, нет спокойствия или мыслей вроде «Теперь-то стало легче!» Почему? Ведь она говорила и говорила, упорно вытаскивала воспоминания из клубка чертовой памяти, вкладывала в буквы свою искреннюю злость, но… Ничего. Конечно, она и не надеялась на то, что после этого разговора жизнь наладится, она растянет свои губы в счастливой улыбке и пойдет радоваться каждому дню, но… Какое-то ожидание было. Это ожидание или желание было темным и ужасным, но ей хотелось, чтобы кто-то забрал частичку её воспоминаний. Но сейчас эти самые воспоминания и чувства до сих пор сидят в ней. Они прицепились намертво. Джису вовсе не боится вспоминать тот день, когда она купила в ближайшем магазине лезвие. Она не боится воскрешать те самые секунды, когда она сидела на полу в гостиной и разглядывала в своей руке еще холодное маленькое оружие. Джису это вовсе не пугает. Пугает и выбешивает другое. Все воспоминания так или иначе связаны друг с другом. Мы не можем вырвать определенный кусок, и при этом не вспоминать что-то другое. И Джису вспоминала всё. Вспоминала то, как её жизнь катилась к чертям. Вспоминала стартовую полосу под названием «Потеря матери». И от этого ей становилось противно. Всё внутри скручивалось и отдавалось эмоциональным дискомфортом, но никотин хорошо успокаивал. Или был настолько же омерзительным, что заполнял собою всё. — Так, начнём. Это будет коротко, но мы ведь о размерах не договаривались? — Чон не спрашивает разрешения, лишь предупреждает, чтобы потом не возникли вопросы. Но Джису сейчас плевать. Она пожимает плечами, и сжимает губами и без того изжеванный фильтр сигареты. — Тогда отлично. Может, слова действительно помогают, но… Не навечно. Сколько не говори, сосуд будет заполняться вновь и вновь. Неизбежность в определенных ситуациях пугает. Чон выпивает и вздыхает. Джису чуть наклоняет голову вбок. Ждёт. И дожидается. — Я чуть не совершил самоубийство. Была такая же тупая мысль, что это чертовски легко. Легче, чем жить. И… Всё. Чонгук сказал это с легкостью. Быстро и коротко, словно всё отработано. Джису даже не успела ничего понять, как чуть не выронила сигарету. Она знала, что это возможная ложь, но, тем не менее, это слегка обескураживало. Чон заметил эти изменения в чужом лице, но ничего не сказал. Джису беспричинно кивнула, после чего неосознанно сжала одну руку в кулак. — И второ-о-ое, — Чон нарочно растягивал слова и давил из себя улыбку. Пытался перевести всё в забавную шутку, но если таков старт, то что дальше? Джису теперь не удивляется их частичной схожести, в голове лишь проскакивает не к месту забавная мысль. Долбанутые идиоты тянутся к долбанутым идиотам. Джису сделала затяжку и ожидала следующих слов. Чонгук не подвел, он с легкостью смог её удивить. И его слова сейчас казались громче всего сумасшедшего мира. — Я хотел убить человека и чуть не убил его. Наверное, они были слишком самоуверенны. Думали, что всё пройдет и пронесется между ними быстрым вихрем. Думали, что остаться друг другу «никто» проще простого. Только страшные тайны не имеют привычки забываться. Они цепляются за других. И никому из них теперь не думается, что они с легкостью разбегутся по улицам Сеула. Город не проглотил их истории, город лишь связал.

***

Чон кое-как делает затяжку и вздыхает. Внутри было как-то странно. Облегчение есть, но оно не заполняет его полностью. Вместо этого присутствовало необъяснимое разочарование. Он знает, что это неправильно и обременительно, но… Ничего непонятно. Встреча с Джису не имеет огромного значения, она схожа с обычным незнакомцем на улице. Он также мог подойти к какому-нибудь мужчине и сказать: «Хреновая жизнь. Выпьем?» Он мог сделать что угодно, но сделал лишь сегодня. Было тысячу шансов, но он ухватился практически за последний. За Джису. За эту язвительную Джису, с которой он когда-то работал в «Деликейт». Почему? Просто подумалось, что она не откажет. Ей, должно быть, всё равно, какая дерьмовая жизнь у Чонгука, потому что, он уверен, Джису не будет цепляться за этот день. Как и он. Нет, не стоит искать причин. Не стоит даже думать об этом. Какая вообще разница, что будет потом? Важно сейчас. Именно сейчас, когда они сидят напротив друг друга и продолжают выпускать слова. Слова. Их слишком много. Нет, их всегда было слишком много: обманчивых, кривых, неприятных, но сейчас они — пугающе искренние, не запятнанные ложью или чем-то других. И это непривычно. Говорить чистую правду и не держаться за что-то. Чону становится в какой-то момент безразлично. И на игру, и на правила, и на саму суть их разговора. Он продолжает говорить и говорить, смеяться, улыбаться. Правда, не от счастья, от чего-то другого, но не от счастья. — Как ты думаешь, Джи-Джи… — Чон устало тушит сигарету и кое-как сосредотачивает взгляд на девушке. Та усмехается над его состоянием, но Гуку плевать. Опьянение сопоставимо с освобождением, пусть и относительным. — Я — Джису, — только и отвечает хрипло Ким, после чего выдыхает «Нет» подошедшему официанту, который только и рад приносить новые бутылки соджу. Сколько раз она поправляла его дурацкое «Джи-Джи», пока тот приканчивал одну бутылку за другой? — Какая ты, блять, упрямая, — Чон подпирает голову рукой и фыркает. Стоило остановиться еще на пятой бутылке, но уже, как видно, поздно. Всё, как всегда, поздно. Джису не ответила, лишь слабо улыбнулась и также потушила сигарету. Не хотелось ни пить, ни курить. Всё как-то теперь давило. Присутствовало лишь небольшое желание остаться в такой вот прохладе, одной, в тишине. Нужно много о чем подумать, потому что из шкафа, у них обоих, вылезли самые страшные и уродливые тени. Но, конечно же, легче забыть. Какая, на самом деле, разница, если конец предвиден. —  Мне кажется, то ли ты, то ли я начну избегать тот магазинчик, где ты покупаешь себе дешевое дерьмо «Кейс», — говорит неожиданно Чон и следит за реакцией Ким. Та заметно напрягается, хотя хочет просто непринужденно пожать плечами. Не цепляться за каждое слово и не нырять в каждый чертов океан. Океан непонятных слов, чувств, страха, тайн, философии — одним словом — души. — Думаю, нам пора… идти, — только и говорит Джису в конце концов, но слишком осторожно. Словно боится, что Чонгук думает совсем иначе. Не хотелось расходиться с непониманием или резкостью. Всё должно пройти естественно, словно дурацкий сон или дождь. — Правда думаешь? — хмыкает Чон, и вновь растягивает губы в улыбке. — Так странно. — Что именно? — Почему в таких ситуациях… Хотя нет, неважно. Совсем, блять, неважно, — парень, цокнув языком, выпрямляется и копается в собственных карманах куртки в поиске кошелька. Почему в таких ситуациях помогают долбанутые незнакомцы, а не близкие тебе люди? Джису сглатывает. Ставит также купюры на стол и не отводит своего взгляда от Чонгука. Тот смотрит на неё также. Вот и всё. Последний взгляд души на душу. Схождение и расхождение «океанов». Хотя, у Джису никакой не океан, лишь какая-то грязная лужа. Дальше лишь рывок и бесконечные циклы дрянной жизни. Безликие толпы, улицы, жизнь. Безликая Ким Джису. Безликий Чон Чонгук и мертвый Сеул. А параллели всё также не пересекаются. Никогда. Так и задумано ими. — Пора? — шепчет Джису и прикусывает кончик языка. Вновь боится, но не знает — чего именно. Чон усмехается, а взгляд у него мутный. Сколько же их — этих безжизненных улыбок и ухмылок. Сколько же отчаяния и ненависти, и сил, чтобы выдавливать из себя «счастливого» человека. Сколько, Чонгук? — Не знаю. — М? — Не знаю, пора ли. Тебе решать. Чонгук словно говорил: «Я начал это, ты закончишь. Вот и всё». Джису же больше нравился вариант, где Чон решает всё. — Тогда я уйду первой. Что будет после? Чонгук, скорее всего, встретит в квартире недовольного Тэхена, которому он обещал быстро вернуться из магазина. Потом проспится целый день, а после работа-работа-работа и безнадежная зима. А Ким вернется домой, включит очередную передачу, выспится несколько часов, примет непривычный холодный душ, а потом, если повезет, пойдет на ночную смену в магазинчике. Отвратительная молодость. И ничего ведь не скажешь. Джису поднимается из-за стола, поднимается уверенно, зная, что где-то здесь будет точка в их маленьком и бессмысленном рассказе, но пьяный Чонгук думает иначе: он совсем неожиданно хватает её за запястье и заставляет стоять на месте. Ким смотрит, мягко говоря, изумленно, не совсем понимая, в чем проблема и в чем причина таких действий. — Джи-Джи, ты смотришь телевизор? Перепил. Слетел с катушек. Ким неуверенно кивает. — Тогда знай, что в прошлом году, в таком же ебучем декабре, нашли мертвого мужчину в сугробе, — Чон смотрит с каким-то детским ожиданием, из-за чего Джису окончательно путается в своих мыслях и выводах. — К чему ты это? — К тому, что тот мужчина был той еще блядской пьянчугой. Такой же, как и я, Джи-Джи. Джису хмурит брови и уже хочет вырвать руку с вопросом: «О чем ты вообще?», как Чон тут же продолжает. — Отвези меня домой. Алкоголь действительно сносит крышу, потому что привычный грубый Чон Чонгук превратился в какой-то уязвимый комок нервов. Вот же придурок…