О безнадежных и спасенных

— Как так можно, Ханбин? Не знаю. — Как ты мог так запросто уйти? Даже не предупредил! А нужно было? — Не отвечал на звонки, а что сказала Юи! И что же? — Мне пришлось выдумывать столько всего, чтобы она не обижалась! Ну хоть выкрутилась. — Где ты был? Почему пришёл только сейчас? Что за вид? Почему от тебя так пахнет? Минчжу не умеет контролировать себя в подобных случаях, она паникует и находит только виноватых. Её голос слишком режет слух и Ханбин, сидя с опущенной головой, только изредка и осторожно поглядывает на часы. Время шло слишком медленно, голова болела, хотелось просто завалиться к себе наверх и запереться. Дня так на три, пока всевозможные возмущения и осуждения со всех сторон не иссякнут. Но мама и не собиралась останавливаться, она вцепилась за его вчерашнюю ошибку и теперь несла всевозможную чепуху про безопасность в новогодние ночи. Как забавно это, если честно, звучит. Хотелось также кричать и говорить, что лучше уж его собьёт автобус, чем он разрушит всё своё моральное здоровье за этими традиционными посиделками в гостях у старейших женщин. Каждое слово оседало головной болью. Не хотелось об этом думать, совсем не хотелось. Хотелось лишь ощутить на кончике языка вчерашний омутовый вечер с горечью медленных разговоров и хриплого смеха незнакомого мужчины, что странно, но тягуче рассказывал свою жизнь. У Бина никогда такого не было. Вот так вот узнавать чужие проблемы, а также делиться своими без обязательств. Правда, всё волшебство, если это так можно назвать, пропало, стоило просветлеть небу и алкоголю выветриться из организма. А сейчас только так, бессмысленные ссоры и крики, через которые Ханбин не всегда вспоминал, что ему, черт возьми, за двадцать, а он отчитывается перед матерью за такую глупость. — Мам… Бин не успевает ничего договорить. Минчжу тут же перебивает, не желает ничего слышать. Лишь бы откричаться, избавиться от этой ноши, услышать извинения и всё. Мысли, настоящие мысли сына её не интересуют. — Если отец узнает, то… То что-то будет. Случится всемирная катастрофа? Постепенно парень не вслушивается в этот поток агрессии, лишь прикрывает глаза и ждёт конца. Так всегда было. Нужно всего лишь переждать, дать себе и ей время. Ведь бессмысленно что-то говорить, верно? Она не понимала и не поймёт. Ей нужен всего лишь идеальный сын, запрограммированный робот с постоянной улыбкой на лице. Та же идеальная семья, которую показывают в типичных американских фильмах, где не учитывается одно — все они люди. — Ты просто доводишь меня! Знаешь, как мне было стыдно? Ты наказан на… — Мам, прошу, хватит! — Бин неожиданно поднимается с места, тяжело дыша, и уже не смотрит с приевшимся спокойствием. Женщина удивлённо замолкает, но не из-за повышенного тона, а искренне-озлобленного взгляда. — Просто оставь меня, ясно? — Бин знает, что на этом лучше остановиться и просто уйти к себе в комнату, успокоиться и здраво всё осмыслить, но… Не получается. Все сдерживаемые годами чувства вырываются наружу. Не в то время, которое необходимо. Но, как и говорилось, он не робот. Он не может просто отключить настоящего себя. — Моя жизнь тебя не касается. Я больше не ребён… Так хочется многое сказать; сказать, что ему единожды в жизни хотелось этой безрассудности и новогодних чудес, прогулок и спонтанных знакомств, ночного Сеула и обжигающего алкоголя в груди, но поток сдавливаемых чувств, слов, просьб и попыток достучаться обрываются звонкой пощечиной. Срывается последний натянутый мост.

***

«Просто останусь дома до завтрашнего дня.» Так думала Джису, когда сидела в автобусе, прячась от всех в тени собственного капюшона, так говорила Джису, когда по пути, как раз-таки, домой, заглянула в магазин, чтобы окончательно испортить настроение не только себе, но и Кибому, который теперь заменял её сегодня на рабочем месте. По началу парень сопротивлялся, ныл, что и он не в духе, и один он не справится со всей работой, но по итогу, по искреннему, но усталому «пожалуйста» — Ки прошипел «один раз — но завтра…» Завтра что-то да будет. Джи к последним словам не сильно пыталась прислушаться, по-крайней мере, на тот момент ей хотелось просто избавиться от всех дел, чтобы завалиться домой относительной свободной и просто сесть за телевизор. Да, глупо, избавляться от всех дел, кричать, выть, а после убиваться за бессмысленными передачами, сжигая время и саму себя. Остаётся бессмысленный пепел, столь лёгкий и не имеющий вес в этом мире, что в определённый момент внутри закрадывается не ненависть, а что-то более усмехающееся и философски-обыденное. В любом случае, делать что-то значительное сегодня — не входило в планы Су. На крайний случай, разве что обдумать некоторые ситуации, но всё ограничивается мыслями в голове, но никак не действиями. Распланировать скуку и самоуничтожение — какой-то новый уровень для столь непонятой жизни. В голове сплетены столько мыслей, что легче не разбирать их, а комками выбрасывать из головы, как ненужный мусор. У Джису получается абсолютная «пустота» внутри. Но не тогда, когда она прогуливается долгими холодящими минутами по измученному и изношенному на время Сеулу, не тогда, когда каждый раз щелкает пальцами и, смотря на своё отражение, говорит «Всё, хватит, очнись». Почему-то в такие секунды мыслей становится если не больше, то точно не меньше. Все проблемы как-то связывались между собой очередным нерадостным клубком. Пустота появляется вместе с недовольным взглядом угольных глаз, поджатых губ и чуть дрожащих покрасневших рук. Пустота появляется вместе с Чон Чонгуком, что стоит перед её домом, озлобленный, якобы уверенный, только вот в самих зрачках — щенячья растерянность. Ким мёрзнет в этой рубашке, которую еще не успела заменить на свитер; впрочем — она ничего не успела. Чего пришёл? Оставь всё, как есть. Зачем такая глупость? Забудь. Ужасно выглядишь. Множество вариаций сделать так, чтобы вся значимость их ночных и столь трогательно-осторожных разговоров просто стёрлась в одну снежную пыль. Впрочем, возможно, значимость этих разговоров и не имела места в этом мире, всё закончилось безумством и безрассудной близостью, в перерывах которых, ни один из них не думал о чем-то стоящем. В итоге: глупые поступки и юношеская неловкость. Джису совсем недавно вернулась в дом, только-только влилась в привычный ритм жизни, как Чонгук, точно сверхчеловек, явился перед её домом, сначала стуча в итак-то разваливающиеся ворота, а после крича «Открой!». И Джису открыла, даже не остановилась на пороге, чтобы спрятаться, просто взяла и выбежала в одной лёгкой рубашке, искусала губы, а стоило Чону показаться перед глазами — выстроила ледяной замок чувств. Таковы правила их странных игр. — Пропусти, — грубо, сухо, словно так и должно случиться. В стиле Чонгука. А еще забавно такое утверждать. «В стиле». Видимо, она совсем захлебнулась в чоновском океане, что слова, простые слова, используемые миллиардами людьми, имеют собственный особенный оттенок при Чонгуке. Но подобные «трогательные» темы для размышлений не дают повод расклеиться; Джису просто не пропускает Чона, неожиданно для себя отталкивает его, толкнув в грудь, только вот от этого Гук не двигается с места, лишь останавливается с усмешкой в глазах. — Строишь недотрогу? У Чона слова ядовитые, и сам он весь… не такой. Не плохой. Но точно и не хороший. Хорошие парни не бьются словами, а плохие с пониманием делают вид, что ничего не было. А Чон делает всё, чтобы Джису оказывалась в самых непредсказуемых ситуациях с самыми непредсказуемыми диалогами. Наверное, именно поэтому они до сих пор стоят на улице, мёрзнут — точно идиоты. Каждый что-то доказывает себе, мол, «на этот раз всё по-моему», а на деле всё по велению стечения обстоятельств и решений. Забавная головоломка, лабиринт, где каждое решение приводит к другой веточке-ситуации и так далее. Получается дерево жизни, только вот не библейское. — Просто свали. — Я уже слышал подобное, только закончилось это по-другому, — Чон усмехается и надвигается на Джи. Но она не отступает, спокойно стоит на месте, разве что боится опустить взгляд — лишний повод укольнуть. — Что, помнишь? — А не должен? — Именно, — шипит Джису и, не выдерживая, вновь отталкивает Чонгука, однако он перехватывает руку, но не позволяет себе держать слишком долго. — Забей, ладно? — Разве не звучит как-то тупо? — на последних словах Чон не сдерживает истерический смешок. — А что предлагаешь? Мне казалось, что это вполне комфортные условия, — и всё повторяется вновь и вновь, эта беспомощность под взглядом угольных глаз и холодной усмешки, заключенные руки, наигранная злость и безумные поцелуи. Мне просто трудно. Трудно бывает всем, но для Ким это не равно «слабость». — Да, очень комфортно общаться несколько дней, трахаться, а потом… Блять, ты даже не понимаешь, что творишь такую хрень. Может, ты и привыкла, но со мной такое не прокатит. — Ты совсем не протрезвел… — усмешка, издевательский взгляд, словно Чонгук совсем ребёнок. Возможно, так и есть. Глупые мольбы и самоотрицание. Джису не совсем понимает свою нерешительность, частую смену ответов и решений, словно какой-то другой выбор сделает её жизнь лучше. В любом случае, жизнь непредсказуемая и глупо пытаться что-то предсказать, когда за каждым словом всего лишь неизвестность. Чон не знает, что сказать, не знает, стоит ли приходить к ней, пробираясь через весь Сеул, стоит ли вот так вот держать за руку и тянуть к себе, ища откровенность во взглядах, когда самому-то не совсем понятны окончательные намерения их недоотношений. Единственное, что он знает — так тупо заканчиваться не должно. И это нежелание верить в такой конец приводит к не менее спонтанным действиям. Или же глупым. Но глупость — безотказное оружие. — Давай… — так, если честно, не должно говориться. Не при таких обстановках, не при таких разговорах и не при таких отношениях. — Черт… — Джису смотрит открыто и как-то спокойно, разве что чуть хмурит брови. От этого, слова, столь простые слова, произносимые по тысячу раз, застревают и цепляются в стенках горла. — Встречаться. Джису от неожиданности… не делает ничего. Всё также смотрит на него, буквально застывает на месте, не в силах осознать и принять то, что выделывает Чон. Слишком странно, а дальше страшно. Так быть вообще не должно. Глупые слова, состоящие из неправильных букв. Система в голове у Чона, наверное, просто сломалась, и мозговые сигналы и прочая белиберда просто ошиблась. Вместо «Давай, черт, встречаться» должно быть «Иди нахер». Джису уже не так уверена в себе, именно поэтому она отходит от Чона, как от какой-то заразы. Чонгука она немного знает; это грубый, самодовольный, но одновременно и чересчур внимательный человек с тупыми шутками. И, кажется, это одна из его «шуток». Умозаключения кажутся настолько правдивыми, что девушка осторожно озвучивает их. — Шутишь ведь? — Смешно? Чону не нравится эта несерьёзность. В конце-то концов, попытаться разве не стоило? — Ты… — только и срывается с губ. — Совсем… — Нет, я трезв. Джису сглатывает и чувствует, что внутри неё происходит химический синтез, выдающий только одно — хреновый клубок растерянности, непонимания и отрицания. Ощущения? Странные и противоречивые. — Мне это не нужно, — твёрдо, уверенно. — Хотя бы потому что… — Что? — Я… Не умею быть счастливой, тёплой, нормальной — вот, что хочется сказать. Ким не умеет соответствовать типичным правилам отношений. Но Чон с лёгкостью ответит на такое: «Мне и не нужна ваниль». Возможно, Чонгуку и она сама не нужна. Всего лишь глупый мальчишка, гонится за безумством и острыми ощущениями. — Ты мне не нравишься, — с выдохом, облегченно, словно нашелся выход. — Давай просто останемся друзьями. — Но мы не друзья. — Станем друзьями? Чон хмыкает. Увиливает от атак также, как и он. Но его особо что-то не расстраивало сейчас. Скорее, веселило и в самой морально-извращенной степени радовало. — Которые регулярно трахаются? — Звучит ужасно, — нервный смешок. — Поэтому я и предлагал завуалировать всё отношениями, Джи-Джи.