О безнадежных и спасенных

Ханбин устало держит в руке банку пива и наблюдает за тем, как Чжунэ легко приканчивает одну бутылку за другой; несмотря на то, что инициатором этого алкогольного собрания был именно он, ему совершенно не хотелось пить. Бин даже не знает, как в ту новогоднюю ночь напился до степени «не могу ходить» с тем мужчиной, что наполнил его бесполезную одинокую посиделку странной меланхолией и рассказами о своей жизни. Наверное, всё дело в эмоциях. Пытаясь излить душу, он совершенно игнорировал реальность, а сейчас… а сейчас лишь лёгкая попытка сойти за бунтаря, не вернувшись домой к положенному времени. Даже смешно смотрится со стороны; сплошное ребячество заставлять себя делать то, что не особо хочется. Кстати говоря, того мужчину ведь звали Ча Сону. И о его жизни Ханбин знает, наверное, больше всех его близких друзей. Странно это, Бин даже смог бы ответить на викторину под названием «Ча Сону». Но при этом, зная практически обо всём, Ханбин больше никогда с ним не увидится. И Кима это самую малость смущает. Что делать с чужой историей жизни? Что делать с историей Ча Сону, который в один момент стал изгоем не целого общества, а собственной семьи, стоило ему оступиться? — Ханбин, ещё? Бин вздрагивает и переводит взгляд к Чжинхвану, что сидит рядом и предлагает новую порцию алкоголя. — У меня еще есть, — небрежно отзывается парень и чуть трясёт банку, в знак доказательства собственных слов. — А мы так и будем здесь сидеть, а, Чжинхванни? — Чжунэ, что всё это время лишь заливал в себя всё это пойло, подаёт голос и начинает пьяно смеяться, пока рыжий лишь спокойно даёт тому подзатыльник. — Ханбин, зачем ты собрал нас, если решил сидеть мёртвой тушей на диване? Мы обычно веселимся иначе, не знаю, как там у вас, высшие члены общества… — Чжунэ, заткнись. — Сам заткнись. И хватит отдуваться за этого дохлика… — Следи за словами, придурок… — Чжинхван переходит на тихое шипение. — Да пошли вы… Чжинхван, кажется, смутился. Или напился до покрасневших щек и кончиков ушей. Неважно. Ханбин, что до сих пор никак не ответил на саркастичные подколы по отношению к нему, лишь сжал железную банку в руках. Почему Хван на него смотрит столь виновато? Когда между ними проскользнуло нечто большее, чем «пойдём за кофе», «как дела» и еще тысяча фразочек из типичных бесед «близких» друзей? Разве Бин ему что-то рассказывал? Что послужило причиной поведения псевдо-психолога со стороны Хвана? Ханбин сдабривает всё горькой улыбкой. Он совершенно один среди этих лжецов. Как так получилось, что он всего за несколько дней потерял абсолютно всё? Доверие близких, «друзей», мечту, саму жизнь, которая когда-то пестрила совсем другими красками и шептала на ушко «всё должно быть именно так»? И самый главный вопрос: что это? Трудности на верном пути? Или же трезвость после двадцатилетного опьянения и безграничного обмана? — Знаете, я, наверное, пойду. Я и не должен был приходить. Проблемы не решаются таким образом. Он себя не понимает, и свои чувства не различает; так, как он может «бунтовать» и идти против построенной всеми системы? Бунтуют и переубеждают лишь в одном случае: когда есть другой выход и ответ. — Ты чего? Ты же знаешь, что Чжунэ… — Знаю, что он прав, поэтому и ухожу, Чжинхван, — Ханбин сухо улыбается и оставляет на столе всё-таки недопитую банку пива.

***

Когда Чонгук стучится к ней домой, выкрикивая раздражающее «Джи» через каждые тридцать секунд, Джису застывает возле окна гостиной, всматриваясь через выцветшую тюль в тёмный силуэт в щелях хлипких ворот. Ким почти не двигается, лишь постукивает пальцами по поверхности подоконника, высчитывая, сколько нужно Чонгуку времени, чтобы тот ушёл или сколько нужно времени ей, чтобы наконец сдаться. Возможно, пройдёт буквально пять минут и она наспех наденет на себя толстовку и встретит Чона в дверях, будет всматриваться в угольные глаза в поисках смысла таких ненужных поступков и бессмысленных ночных бредней; Чон, кстати говоря, также заваливался к ней поздно ночью на прошлой неделе, вместо нормальных объяснений она получила кривую улыбку и просьбу выпить. Джису тогда разделила с ним банку пива, а после закрылась в ванной с пачкой сигарет, только вот закурить не удалось — до странности не хотелось и от всей этой никотиновой гадости тошнило. Обычно Джису «съедала» за неделю по одной пачке самых обычных сигарет, а сейчас… А сейчас как-то странно. В кармане куртки до сих пор хранится почти полная коробка заветного яда, а половина недели уже позади. Джису это никак не пугает, она не забила в мозг программу «курить двадцать четыре на семь». Количество сигарет не сильно волновало, да и волновать, впрочем, тоже не должно. Телефон в другой комнате начинает звенеть, нет надобности ходить и проверять — всё слишком понятно. Джису устало наклоняет голову вбок и на губах появляется еле заметная улыбка. Улыбка, как улыбка, не от радости, предвкушения или чего-то еще. Просто изгиб губ, движение лицевых мышц без смысла. Так сейчас многие улыбаются. Несколько морганий и чувство тяжести век и слабости собственного тела. Силуэт до сих пор виден сквозь щели ворот, а в ушах звенит дурацкое «Джи». Стук резко прекращается, Ким хмыкает и разворачивается в сторону собственной комнаты, но не делает ни одного шага. Лишь сползает вниз и прислоняется к стене. Нет, сегодня не время для Чон Чонгука. Что бы ни случилось потом, сейчас ей хочется остаться одной.

***

Когда Джису встречает Чонгука у дверей собственного дома через три дня, в пачке по-прежнему хранятся семнадцать сигарет. К ним Ким до сих пор не прикасается, совсем не хочется, да и запах постепенно начинает раздражать, что не скажешь о Чоне, что сейчас зажимает между пальцами сигарету и время от времени затягивается. Когда между ними остаётся буквально метр, она слышит хриплое: — Хоть сейчас-то, надеюсь, откроешь? — на его сухих губах проскальзывает улыбка, но Джису это никак не задевает. После смены на работе хочется лишь надеть более удобную одежду и расслабиться на диване, а более существенные проблемы (ли?) подождут своей очереди. — Не понимаю, о чём ты, — хмыкает Джи и открывает калитку. — Да ладно? То есть ты не оценила мои певческие способности и усердие в бесконечном повторении «Джи, заебала, впусти!»? — С каких пор крики считаются певческими способностями? Ким открывает и входную дверь, впуская парня, но не успевает снять с себя верхнюю одежду и обувь, как её легко разворачивают к себе и целуют в губы. Только потом Джису чувствует, как Чон выдыхает никотиновый дым, и во рту чувствуется горечь; Су моментально отталкивает его от себя и откашливается. — Вообще не прикольно, знаешь? — вытерев влажные губы тыльной стороной ладони, Джису еле сдерживает вырывающееся «Придурок». — Знаю. Даже моральные уроды со своими сдвигами впускают людей в такой холод, — спокойно отзывается Чон и вновь затягивается, правда, сигарета догорает почти до фильтра. Тема разговора возвращается к событиям трёхдневной давности. — Обиделся, что ли? Мне-то что? Не видела ни одного психа, что заваливается к другим в три часа ночи, — Джису и сама не замечает, как переходит из стадии «плевать» на «не трогай меня», ведь подобные разговоры с взаимными подколами — обычное дело, но… Что-то не так. Чон выводит её из себя любым своим поведением. И своей треснувшей маски почти что вечного холода она не стесняется. Какая вообще разница? И почему все к ней прикопались? Кому и что она должна? Только вот вместо адекватных ответов, Чонгук одним движением припечатывает девушку к стене и смотрит теперь потемневшими от злости глазами. Чонгуку не хочется ничего говорить, всё слишком бессмысленно. Он злится, скорее, на себя, что сделал тогда такой выбор; когда проезжал последний автобус в сторону дома, он сел в совсем другой в сторону Джису. А потом простоял двадцать минут у калитки, сначала крича уже приевшееся «Джи», а после просто стуча в хлипкие ворота. Позвонил он тогда ей лишь раз, цокнул языком, а после уже неважно. Его укутали привычные серые будни, из которых он выбрался только сегодня, причём, зря. Теперь он стоит и еле сдерживается от ответных разъяренных чувств. Скажет слово — подтвердит её. Подтвердит обиду, неважно, в какой объект она направлена. Столкновение взглядов и очередной грубый поцелуй. Не от желания или страсти, а просто, чтобы заткнуть. Только вот Ким Джису не хочет ни тушить свои лёгкие в едком сигаретном дыме, ни позволять чоновским поцелуям оседать глубоко внутри. Оборванный поцелуй, пара царапин на шее от резких движений, писк, бушующая не к месту злость и Чон уже, неожиданно для себя, сжимает чужую шею. Ким прижимается всем телом к стене, словно хочет провалиться внутрь, лишь бы сбежать от этих рук. Чонгук знает, что творит полную херню, но остановиться не может. Он хочет прочувствовать уязвимость Джису хотя бы в этом плане. Изощрённый реванш и полное отсутствие контроля. Он не сжимает её шею настолько, чтобы задохнуться или потерять сознание; Чон прикладывает ровно столько сил, сколько потребуется, чтобы чувствовать полную беспомощность и давление. — Отвали, — психологическое самоубеждение и Джису начинает дышать оборванно, не зная, какой глоток воздуха последний. — Просто давай без этих игр, а, Джи? Если не хочешь видеть меня — так и говори, в конце-то концов, мы друг другу, — усмешка. — ничем не обязаны. — Засунь свои нравоучения себе в задницу, Чон Чонгук, — выплёвывает Су и чоновские пальцы на шее сжимаются сильнее, рискуя оставить синяки, отчего Ким автоматически хватается за его руки, чтобы оттолкнуть их от себя. Чон теряет внимательность под толстым покровом собственных чувств и буквально вдавливает её в стену, пытаясь выпытать совсем другие слова. Вот, Джису перед ним. Хрупкая, маленькая, беспомощная, словно стоит немного добавить сил и всё — можно разбить, как фарфоровую чашу. Только вот дурацкая физическая победа не стоит и доли ментальной. В какой-то момент Чон осознаёт глупость данного поступка, но не успевает разжать руку и извиниться, как слышит сиплое: — Дави сильнее… неженка, — на губах проскальзывает издевательская, но не к месту улыбка. — Ненавижу тебя. У Чона окончательно сбивается дыхание, в голове крутятся тысяча мыслей, суть которых одна: у Джису напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Его чертовски бесит всё; и ситуация, и колючие слова, и этот открытый взгляд с тонной усмешки и якобы превосходства. И ничего ведь нельзя предъявить. На них клеймо «друзья», «знакомые» вперемешку с «никто», но никак не «любимый», «парень». Нужно досчитать до трёх и отпустить. — К черту тебя, Ким Джису, — выдох прямо в губы и клокочущая злость в грудной клетке. — К черту, — пальцы разжимаются, но вместо желанной свободы, Чон быстро накрывает её губы своими, целует в своей манере: жадно и грубо, не позволяя сделать и вдоха, без шанса на спасение — до боли. Джису плохо, больно, неприятно, во рту одна сигаретная горечь, но самое главное — ей страшно. Страшно чувствовать и смотреть во мглу, цепляться за то, что тебе не принадлежит. Море уносит и прячет в своих глубинах лишь тех, кто прогибается под страхом. А Джису любит нестись навстречу им, пусть и разрываясь от гложущих чувств. Ким жмурится и, собрав все оставшиеся силы, пинает Чона по коленке, отчего тот с характерным шипением отрывается от поцелуя. Джису тяжело дышит, потирает измученно свою шею, глотая с воздухом и всю озлобленность и уязвлённость собственной гордости. Ненавижу.