О безнадежных и спасенных

Ханбин, пряча лицо в тёплом шарфе, неловко топчется на месте возле входа у кофейни и ежеминутно проверяет время. Обвинить Джису в отсутствии пунктуальности нельзя, он сам явился на назначенное место на десять минут раньше. Можно было, конечно же, просто зайти внутрь, занять более укромное место, но Ханбину поступать так не хотелось, ему показалось, что так всё пойдёт по наклонной и их разговор, который он ждал, оборвётся на первых минутах. Хотя, со стороны всё выглядело не больше, чем бессмысленные заморочки. Вообще, с Джису он не виделся довольно-таки долго. С Нового Года. Почти что три недели. Ким как-то писала ему, спрашивала, всё ли нормально, на что Бин отвечал коротко и сухо, было не то время и не те обстоятельства, когда хотелось видеть кого-либо. Он был погружен в себя и от этого отвратительного состояния он не мог избавиться долгое время. Да и сейчас не может. Хочется, конечно же, дать себе пару пощечин, взять себя в руки и действовать, но апатия лишь сильнее захватывает всего его и держит крепкими руками, игнорируя попытки сбежать или хотя бы двинуться с места. Почему он всё-таки написал Джису? Ему на какой-то момент показалось, что держа на лице хладнокровную маску, Джису всё-таки остаётся прямым и честным человеком перед другими. Не перед собой. Хотя кто знает, прошло столько времени, могло случиться что угодно. И иногда подобное оставляет странные впечатления и осадки; человек может не меняться десятилетиями, терпеть неудобства и загонять себя во всевозможные ловушки, а может изменить всего себя, свою жизнь буквально за несколько дней. Всего лишь нужен взрыв эмоций, мотивация и щепотка безумия. Не успевает Ханбин вновь достать и перепроверить тянущееся время, как взгляд цепляется за идущую навстречу Джису: в тёмной, явно для неё большой куртке, с забавной шапкой и спокойным взглядом. Последнее чуть царапает Ханбина, слишком уж сильно он привык видеть не только Ким хмурой и недовольной, но и себя. Бин натягивает на лицо улыбку и встречает девушку вялым помахиванием. — Привет, давно не виделись. Зайдём? Они устраиваются за свободный столик возле окна, попутно расстегивая с себя верхнюю одежду. — Выбрать за тебя? — Хорошо. Ханбин заказывает у стойки два кофе и также два пирожных. Самому есть не хотелось, но и смущать этим девушку — не в его планах. Через десять минут они уже, согревшиеся, сидят напротив друг друга, с заказом на столе. — Правда давно не виделись. Был на учёбе? — Джису не удивляется своей инициативе, в отличии от Ханбина. Пусть раньше она и относилась к его приходам безразлично, пыталась выстраивать бесконечные стены в их отношениях, в конце-то концов — Ханбин её друг. И от него не было никаких вестей, поэтому вопрос как вопрос. Как бы она ни отрицала, но он занимает в её жизни определённое место. И осуществить поддержку в таких мелочах — не так-то трудно, учитывая, что происходило несколькими месяцами ранее. — Да. Прости, что не отвечал… Как ты? По-прежнему на работе? — из уст сочится неправильная ложь. Бин сжимает кулаки под столом, но на лице — приятная улыбка. Только вот скрыть рану — не значит вылечить. Она вовсе не затянется, лишь загноится, а все неумелые швы разойдутся. — Да, как же еще. Новостей, в принципе, тоже никаких, — с последними словами девушка вздрагивает и неловко хватается за стаканчик с кофе. Да, никаких новостей, подумаешь, переспала с бывшим коллегой-официантом, а теперь ступень этих отношений спокойно переходит в реальное общепринятое «встречаться». — Понятно. Я вот заканчиваю универ, дел слишком много, поспать еле успеваю, — слышится выдавленный смех, а взгляд так и застывает на чужих бледных руках. — Сегодня чуть не пропустил свою остановку и… Всё не должно быть так. Сердце стучит быстро, громко и словно вырывается наружу со словами «Оставайся в этом дерьме сам, я устал». Пустые слова без смысла, которые даже не остаются в голове. Быстро вылетают, попадая под фильтр. Ложь. Дурацкая ложь, которой сегодня не должно быть. Ни в лице, ни в словах, ни в других действиях. Но она есть — прямо сейчас. Ею пропитался не только он, но и весь Сеул. Вся планета. Она обволакивает густым туманом и слепит. Позволяет самообманываться и освещает дорогу моральному мазохизму. Кулаки сжимаются сильнее и Ханбин делает глубокий вдох-выдох. Рассказ о выдуманных буднях останавливается также резко, как и начался. Хватит. — И еще я поссорился с родителями и друзьями, скатился в учебе, возненавидел всё то, чем занимался. Бездельничал и нарочно не отвечал тебе, потому что не хотел. Я всех разочаровал, но тебя не хотел. И напоследок, мне кажется… Я ненавижу себя. За всё, — на одном дыхании, без отвода глаз — так, как он хотел. Откровенно, больно, отчаянно. Дыхание сбивается не только у Ханбина, но и у Джису, которая только-только сделала осторожный глоток кофе. Приятный вкус напитка теперь отравляет. Как же неожиданно разговор с «я чуть не пропустил остановку» повернул в «я ненавижу себя». Боль медленно подступает к Ким. Она поднимает озадаченный взгляд, ведь сейчас перед ней сидит совсем другой человек; опустошенный, уставший и измученный. Не тот счастливчик, что разрывается от внутреннего тепла и счастья, и дарит радость окружающим. И ей хочется толкнуть парня в грудь, запросить какую-нибудь бумажку, где говорится, что он — это Ким Ханбин. То самое негасимое солнце, которое прожигало своими лучами густые облака и грозу. Но так нельзя. Все ломаются, все бывают несчастными. Пусть страшно, непонятно — нужно действовать. Утешительные объятия и осторожный голос — противопоказано. По-крайней мере, диагноз основывался на своём опыте. И спустя минуту, Су берёт себя в руки и позволяет взглянуть на Ханбина прямо и жестко. Без жалости или сожаления, к черту всё. — Почему поссорился? Уточняющие вопросы всегда ставят в тупик, но не Бина. Он явно был готов к этому разговору. Уверенность безусловно присутствует, но голос всё равно вздрагивает. — Просто разозлился из-за излишнего контроля. Отсюда всё и вывелось. То, что я несамостоятельный дурак, который не может даже выйти погулять с друзьями. Я чувствую, что заворачиваю куда-то не туда, но не могу остановиться. Может, всё это тебя тяготит, но… Мне больше не с кем говорить, — на губах появляется болезненная усмешка. — Некому слушать. — Если ты просто хочешь выговориться, пожалуйста, я здесь. — Нет… Не совсем. Я хочу получать ответы. От тебя. — Я не знаю твою жизнь и… — Знаю-знаю. Но воспринимай всё, как сюжет фильма. Поделись, как сказать, мнением, осуждай кого угодно. — И даже главного героя? — Именно главного героя. Джису сглатывает и выдавливает из себя: — Тогда я слушаю, Ханбин. Несколько секунд тишины, вдох перед окончательным падением. Да ладно, уже нечего терять. Чтобы придать разговору хоть какую-то лёгкость, Ханбин делает несколько глотков вкусного кофе и предлагает тоже самое Джису. В кофейню позади с шумом заходят самые разные люди; начиная от студентов с искрящимися глазами и жизнью в каждом мимолётном движении, обычных работников с измождёнными лицами, заканчивая пожилой старушкой, что добирается до самого последнего столика и, вздыхая, поглядывает в окно. Неважно «кто» заходит, важно «какие». И искренне счастливых найти и уловить всё сложнее — не пробиться через тьму изнурённых и потерянных. — Раньше я был уверен, что как только закончится универ — всё встанет на свои места. Я оправдаю ожидания тех, кто положился на меня, но сейчас… Сейчас я понимаю, что никто на меня ничего не ставил. Я — проигрышная карта, видимо. За меня решили заранее, ведь своими силами я ничего не добьюсь. Я осознаю, как много получаю, но… Мне не хочется всего этого. Не хочется предрешенной жизни. Не хочу жить так, словно только смерть — есть свободное дыхание. И живу ли я, Джису? Всего лишь существую. Дышу, хожу, но ценностей не вижу. И это неправильно. Чертовски неправильно. —Я не имею права осуждать, у тебя проблемы и нормально говорить о себе, но у тебя есть люди. Другие. И они тоже как бы живут и чувствуют. И чтобы решить одни проблемы, ты должен кое-что выбрать. Либо жить, думая только о себе, либо подстраиваясь и прислушиваясь к другим. Ни то, ни другое — не плохо и не хорошо. Всего лишь выбор. Никакой не эгоизм, — Ханбин просил откровенности и Джису ответила без толики сожалений. Действительно воспринимала всё, как рассказ со стороны и не пыталась возвести жалость, как судью собственного разума. Слово за словом, и она полностью погружается в чужой океан — душу. Ханбин сглотнул и задумался. Слова Ким попадали ровно в цель и заставляли дрожать. Он нервно схватился за кофе и сделал очередные глотки, а после отвёл на секунду тему и попросил Су попробовать купленные пирожные. Впервые сладость на языка оставляла столь неприятные чувства. — Если я как-то задену, скажи. Я не буду лезть туда, куда не нужно. — Нет, всё нормально. Я ведь этого и хотел. — Так что? — Такое не решается за секунды… — Но выборы не тянутся годами. Они для того и созданы, чтобы перескочить то, что не решаемо, разве нет? — Да, так и есть. Но я не определился. Не знаю, чего хочу и что требовать. Никогда не причислял себя к потерянному поколению, но, похоже, это неизбежно. Я не хочу не огорчать ни себя, ни других. Не хочу всего этого, хочу как раньше — без забот. Ненавижу это осознание — оно всё погубило. — Ты же сам понимаешь, что… — слова путаются и вся прежняя уверенность испаряется перед глазами. — У меня тоже был сложный период. И ты мне помог. Когда я… — Нет, Джису, это совсем другое. Ведь ты… — Что? Потеряла близкого человека? — голос, на удивление, не вздрагивает, а взгляд становится жестче. Всё нормально. Всё позади. Она пережила всё то, что преподала жизнь. Сердце всегда будет болеть при упоминании утраты, но, главное, рассудку оставаться твёрдым. Важно только вновь не потерять себя. Важно выжить и найтись во внутренней бесконечной войне. — Прости, я не это хотел сказать, — Ханбин почувствовал жуткую вину и чуть опустил голову. — Я не хотел поднимать эту тему… — Всё нормально. — Прости, просто… — Ханбин, всё нормально. Я свела разговор к этому, потому что итог один — мы оба потеряны. — Да, я понимаю. Джису чувствует и видит, как Бин не может простить себя за недавно выброшенные слова, не может, попросту, поднять как раньше взгляд. — Либо ты забываешь этот недо-инцидент и мы продолжаем разговор нормально, либо я, черт возьми, ухожу. Ханбин кусает изнутри губу и всё-таки поднимает взгляд. Смотрит на Джису и позволяет себе слегка улыбнуться. — Ты так изменилась… Или мне кажется. — Никогда не думал, что я способна здраво мыслить? — подзадоривает Су и обстановка становится куда легче. — Наверное, это неправильно сейчас такое говорить, но раз мы решили ничего не скрывать… Раньше мне казалось, что я просто надоедаю тебе. Ты… Настолько закрылась в себе, что я не думал, что услышу от тебя хоть что-нибудь искреннее, без пессимизма и мата. Наверное, я глупость говорю… Джису внимательно слушает Ханбина, но сказанное не сильно задевает. Да, Джису не настолько слепа, чтобы не замечать определённых изменений. Но, что самое глупое и забавное, нынешние данные советы Бину Джису сама не использует. И не берёт из собственного опыта. Она не видит мир в других красках, не находит смысл своей же жизни. Единственное, что поменялось — так это душевное состояние. Оно подлечилось, и теперь она не пьёт ежедневно, не плюется тем же матом через каждое пятое слово. Тогда, спрашивается, откуда берётся всё то, что сейчас она отчаянно говорит? Суть в том, что Су смотрит на историю Ханбина, как на книгу. Книгу без эпилога, без последних действий и решений. И ей не трудно посмотреть всё на со стороны, вообразить, как бы она поступила, будь это её жизнь. Ей не трудно кричать о действиях, являясь неподвижной точкой. А если наложить философию выборов, данную Бину, на себя, то Джису давно приняла одно из ключевых решений. Она выбрала путь «эгоизма». Почему? Нет людей, нет близких, о чьих чувствах она могла бы беспокоиться. Всё просто. — И я никогда не думал, что ты вот так… Будешь спасать меня. И выслушивать. Помогать. — Нет, я не помогаю. Я выслушиваю и говорю своё мнение. Решаешь проблемы и помогаешь себе — ты. — Ты и вправду изменилась. Что у тебя нового случилось? Расскажи. Я хочу знать. Джису сдерживает в себе раздраженное хмыканье. Нет, нужно взять себя в руки. Это всего лишь обыденные вопросы, и если Бин хочет немного упростить их разговор мимолётными, не касающимися его проблем, темами — ладно. Но в голове пока стояла мысль, стоит ли откровенничать о себе? — Это не совсем важно. — Для меня — важно, — продолжает упрямствовать Бин, но при этом улыбается. Тяжелый груз на плечах впервые не чувствуется. — Не думаю, что стоит перекрывать твои проблемы своими. — Если ты так говоришь, значит, и вправду есть что-то новое. Рассказывай, ты ведь тоже мой друг. И мне интересно, к тому же. — Уверен? — На все сто. — Не знаю, с чего начать. Джису кусала губы и не знала, что сейчас делать. Рассказывать о Чонгуке — странно и ново. За один миг внутреннее хладнокровное спокойствие разбилось на мелкие частицы и теперь билось внутри в волнующем танце клокочущих чувств. Всё приобрело другие краски, стоило речи зайти о её личной жизни. — Ну… Я… Черт, — пальцы мнут края и без того помятой рубашки. Выдох и очередная попытка объяснить феномен по имени Чон Чонгук. — Я сейчас… Встречаюсь с одним парнем. На этом, в принципе, всё, — смущенно и неловко заканчивает Ким и опускает свой взгляд. Да, стоит так говорить. «Встречаюсь». Другим ведь не объяснишь то, что происходит между ними. Люди не поймут таких идиотов, как они. Тем же временем, предвкушение и искренняя радость в глазах Ханбина тухнет. На губах, что до сих пор изгибались в улыбке, осела чертова ложь. Ложь, от которой он только избавился. В какой-то момент, Ханбин ничего не слышит — ни звон колокольчиков входной двери, ни возгласы людей позади — везде лишь глухая тишина.