О безнадежных и спасенных

Застывшие эмоции никак не сходят с лица и Ханбин неловко отводит взгляд, опускает голову и всё сильнее сжимает кулаки под столом. В горле появляется проклятый ком и говорить становится сложнее — воздуха словно нет. И происходящее кажется немыслимым, а слова Су — выдумкой из какого-нибудь параллельного мира. Нет, этого не может быть. Когда всё произошло? За эти три недели? Безумие. Так не бывает, люди обычно встречаются после долгого общения, а это минимум месяца так три. Сейчас Ханбин воспринимал любое понятие любви, как формулу. И, учитывая историю Джису, то любая эдакая формула в её жизни просто ломалась и не поддавалась всеобщей логике. Не было никаких решений, цифр, вычислений. Только чувства и действия. — Правда? — в конце концов, только и может выдавить из себя Бин. Парень решается поднять взгляд, но сталкивается с волнующейся Джису, что неосознанно покусывает губы. — А я так часто вру? — хмыкает девушка и отпивает уже чуть остывший кофе. В то же время, Бин кое-как собирался с мыслями, пытаясь не впутывать в них собственные чувства. — Нет, просто немного неожиданно… Вы были знакомы? И сколько встречаетесь? — вопросы льются не переставая, но это никак не смущает самого парня. Не хотелось слушать ответы, хотелось «Да я соврала, пошутила, брось!» Но последнего не следует, а сама Ким чуть задумывается перед тем, как дать всему объяснение. — Работали вместе месяц в прошлом году. Встречаемся три недели… — говорить и рассказывать об этом было довольно-таки трудно. Искреннее смущение и неловкость просто терзали стенки сознания, но продолжать и не требовалось, Ханбин сам перебил её с неожиданным всплеском чувств. — И ты считаешь это нормальным? Вы ведь толком и не знакомы! А что, если он просто пользуется тобой и… — совершенная глупость, Ханбин понимает, но остановиться не может. Всё овладевшее разочарование читается во встревоженном взгляде, только вот теперь Джису не мнётся смущенно, как раньше. На дне зрачков когда-то оттаявший замок вновь обрастает льдом. Джису смотрит на него, как в прошлом, безэмоционально и равнодушно. И это служит для Ханбина мощным толчком с потерей равновесия. Поток отчаянного возмущения прерывается также резко, как и начался. — Прости… Я… Ханбин попросту не знал, что делать. Все чувства перемешались в один чертов безобразный комок, который просто тянул вниз. Обвивал тонкими, но крепкими, нитями и просто утаскивал на самое дно, выбивая из груди последнюю искренность. И что же делать дальше? Молчать с наигранно провинившимся взглядом? Если он и жалел о сказанном, то самую малость. Если бы он только мог «говорить», если бы его не тормозил взгляд Джису с каплей осуждения, Он бы сказал всё, что действительно думает. О том, что она ему нравится. О том, что он хочет близости и искренней улыбки за то, что он был рядом тогда, когда это было необходимо. И Ханбин признавал свои эгоистичные желания, он не боялся их присутствия в себе, он боялся озвучивать. Боялся Джису, которая может раствориться перед глазами, исчезнуть, оставить после себя лишь терпкий вкус остывшего кофе и всё. Всего лишь свободное падение с малым шансом перебивки прошлых эмоций, чувств, жизни на настоящее. Су никак не ответила, лишь в очередной раз обхватила бледными пальцами стакан с остывшим кофе и перевела свой взгляд на оживлённую улицу за окном. — Я знаю, это меня не касается… — не следует за извинениями никакой одобряющей улыбки, из-за чего заглушенная боль вновь вырывается наружу, а голос, словно, начинает дрожать. Ханбин не знал, что делать; ему казалось, что всё это его глупое воображение, из которого он не может выбраться. Джису как будто была далеко-далеко, за толстым непробиваемым стеклом, и вовсе его не слышала и потому не реагировала. Но на деле всё не так. Су его слышала, прекрасно слышала — и это самое ужасное. Ханбин понял, что любые слова бесполезны и не имеют ценности, Су ничего не скажет в ответ. Воспримет его искренность как жужжание пролетающей мухи, не более. И лишь отмахнётся от него взмахом руки, покривив губы. Ханбин не успевает выпросить прощения, как Джису неожиданно переводит на него свой взгляд — серьёзный и внимательный. Бину казалось, что в этот момент из него вытрясли весь воздух, потому что сказанные ею слова никак не укладывались в голове. — Я тебе нравлюсь? Все эти сплетения нескольких букв в очередной раз толкают его в бездну, в свободное падение. Ему кажется, что он не дышит, внутри — полный хаос из различных обрывков мыслей, желаний, ответов. Весь этот бушующий океан превращается в одну мощную тень, что крепко держит его за горло и не позволяет дышать. Впереди лишь тонкое лезвие и неизвестность. Сделает шаг — точно упадёт. Останется на жалком невесомом кусочке острова — сойдёт с ума. Выбор не пестрит разнообразием, но от этого зависит многое. И Ханбин прекрасно всё осознаёт, чувствует, как всё держится на одном волоске. Пытается унять волнение и здраво всё осмыслить — не может. Руки трясутся, губы дрожат, голос пропадает. А всё из-за неё. Её безмятежности и слишком откровенных вопросов. Так ведь не принято, так Ханбин не привык, но нраву Джису как-то всё равно. Ей не хватает сил для всевозможных театральных игр, легче спокойно сесть на скрипучий стул напротив своих проблем, лицом к лицу, и спросить. Прямо, без всплеска лишних эмоций. Внимательно наблюдая и сохраняя тишину. Но тишина не спасает, не успокаивает, лишь будит истинную сущность моря и тихо покачивающиеся волны в следующую секунду крушат всё то, что неповинно. Возможно, всю жизнь. — Нет. С чего ты взяла? Ханбин не совсем понимает, что делает. Чувствует лишь оседающую горечь, видит, как построенное доверие и долгие правильные выводы разлетаются на мелкие осколки под ногами. И что бы там ни было, ему больно. Больно от своего бессилия и глупости. Джису смотрит внимательно, долго, изучающе, но в конце концов улыбается. Слабо и натянуто, также лживо, как Ханбин. Дальнейший разговор не имел никакого значения; всего лишь пустой звук, попытка повторить то идеальное состояние, которое было минутами ранее, до возникновения очередной лжи, которую они так старательно пытались искоренить. Сухие эмоции, бессмысленные слова, а мысли в совсем другом месте. Через двадцать минут Бин начинает собираться, ссылаясь на время и оставляет Джису в кофейне. Сам же бежит вон оттуда, но, вырвавшись наружу, навстречу свежему и морозному воздуху, не чувствует ничего. Ни облегчения, ни лёгкого дыхания. А всё потому, что проблемы внутри. Они разъедают здравый рассудок и блокируют дыхательные пути. Ханбин срывается с места и бежит. Долго, задыхаясь, чувствуя боль, на исходе сил, толкая прохожих. Внутри лишь кричащее и беспомощное «Почему?» Он злится на себя, на правду, что сейчас гложет его грязную душу. Больно, чертовски больно. С губ срывается крик, но не крик о помощи, а всего лишь последний выброс сгустка сил. Су еще долго сидит в кофейне с пустыми стаканами выпитого кофе. Она ни о чём не жалеет. Выбор был дан, но решение оставалось не за ней. Но «не жалеть» не значит «не чувствовать». Впервые, как бы глупо ни звучало, хотелось остановить и удержать человека рядом с собой. Потому что прогнившая ложь Ханбина слишком хороша видна для Джису. Потому что Джису в том же грязном океане, что и Бин. В тот же день Ханбин не отвечает на её звонок, а дом встречает впервые непривычной пустотой.

***

— Чон, да что с тобой, блять, такое?! Постоянный шум на кухне прерывается криком главного менеджера, что стал свидетелем неоднократных ошибок Чона на сегодня. Разбитая соусница, неправильная выдача чека и недовольство клиентов по поводу других мелочей — всё свелось к тому, что теперь Гук стоял перед недоначальником, склонив голову, не в силах вымолвить и слова. Впрочем, нечего ведь говорить, ошибка есть ошибка, но выслушивать, конечно же, не очень-то приятно. Да и кому вообще приятно чувствовать на себе десятки прожигающих взглядов? Наверное, он не выспался. А если выспался, просто «такой день», когда всё валится из рук. Переработал, переоценил себя в плане стабильности. Относительно радужный график эмоционального графика рушится, но Гук уверен, несколько дней и всё нормализуется и он не разобьёт никакие соусницы. — Больше не повторится. — Еще бы! Иначе вырежу с твоей зарплаты! Даю тебе десять минут на перерыв, соберись уже наконец! Чон кивает и дожидается того момента, когда менеджер исчезает за дверью кухни. Все мигом облегченно выдыхают, проходившие кулинары понимающе хлопают по плечу, только легче от этой поддержки не становится. Быстро развязав на себе раздражающий фартук, Чон также выходит из кухни и, пройдя через весь зал, направляется в уборную. Надо самую малость успокоиться и ополоснуть лицо прохладной водой. Сфокусироваться на работе и прекратить валять дурака. Ледяная вода никак не остужает. Воздуха как будто слишком мало. Тяжело. Вчера был неудачный день, ему, не дожидаясь Джису, пришлось возвращаться к себе ближе к вечеру. Магазин, где он хотел купить закуски, был закрыт. Он обошёл два квартала и только потом дошёл до своей квартиры. А в квартире чертовски холодно, грязно, пыльно. Тэхен своим поведением только раздражал, из-за чего он не выспался. Да, точно, всё из-за этого придурка. Никак иначе. Он врубил музыку к одиннадцати, не так громко, но достаточно для того, чтобы забыть про сон. Утром тоже было холодно. Растворимый кофе закончился, пришлось довольствоваться просто горячей водой. Футболка отвратительно пахла, а еще… Нет, какое же дерьмовое враньё. Усталость не сломала чертов «график». И не Тэхён, и никакие другие факторы. Это всё привычные ежедневные мелочи, раздражители, но никак не главный источник беспокойства на данный момент. Гнев затуманивает разум и Чон едва сдерживается от того, чтобы не разбить гребаное зеркало с собственным отражением. Блять-блять-блять… Гук оседает на пол, тяжело дышит и сжимает в кулак собственные волосы. Нужно собраться, поднять задницу и идти работать; менеджер не останется довольным тем, что его работник разгоняет всех посетителей из уборной. Но, как бы вся реальность об этом ему не говорила, он не может. Не может встать и «пойти работать». Не до этой реальности и её обязанностей. Всё куда сложнее и труднее. Сейчас важны собственные мысли и чувства. Чон делает вдох-выдох и обреченно достаёт свой телефон, перечитывая вчерашнее пришедшее сообщение от Тэхёна. Не хотелось верить, хотелось стереть сообщение и «играть в дурачка». Но, к сожалению, так нельзя. Чон слишком хорошо всё помнит. Взгляд впивается в столь ненавистные буквы, а сбившееся дыхание никак не нормализуется. Приходила твоя мама. То страшащее и еле забытое прошлое, от которого он так сильно и старательно бежал, заворачивая в самые тёмные переулки жизни, слишком быстро находит Чонгука и всаживает нож прямо в спину. Не позволяет даже пискнуть, лишь жестоко утаскивает назад, в то время, как он еле-еле цепляется пальцами за «настоящее». — Блять! Зеркало, треснув от удара, сыпется осколками на раковину.