Send Me an Angel

Он шёл по длинному шумному коридору, где между занятиями толпились десятки воспитанников консерватории, когда услышал, как кто-то позвал его по имени. Он остановился и огляделся вокруг. - Томми, - Айзек бочком протиснулся через толпу и подошёл к другу. – Тут говорят, кастраты репетируют завтра утром в театре Ласкала. Не хочешь сходить послушать? Сердце Томми пропустило удар от такой новости. Услышать кастратов в настоящем оперном театре! Разве в мире есть что-то ещё более потрясающее? Он никогда даже не видел оперный театр, и уж тем более ни разу не был внутри. Но о том, что слышал, как упражнялся Адам в тот вечер, он никому не рассказал, и, конечно, никому не собирался рассказывать о методах работы маэстро со своим лучшим учеником. Адам, может, и не заслуживал к себе хорошего отношения, но разглашать чужие секреты было бы с родни предательству. И, тем не менее, все эти дни Томми постоянно витал где-то в своих мыслях, снова и снова прокручивая в голове подслушанное пение, чарующий голос и отбивающую всякое вдохновение критику маэстро, а на вопрос, что с ним, он отвечал, что просто устал. Айзек был его лучшим другом, но даже с ним Томми не хотелось делиться таким опытом. Он хотел сохранить эти воспоминания только для себя, как драгоценный бриллиант, скрытый ото всех в бархатной шкатулке, которую ты открываешь редко, но всякий раз взгляд внутрь будоражит память, дарит наслаждение и блаженство, которое потом ты трепетно сохраняешь в самых глубинах своей души. Он безумно хотел бы услышать Адама ещё раз. Да и любого другого кастрата, но Адам был особенным. - Я не смогу, - взгляд Томми вдруг потух, и сам он совсем поник. – Мне надо закончить это задание мистера Марчелло. - Что? – Айзек уставился на него, будто у того вторая голова выросла. – Да, ты, блин, шутишь? С чувством, что совершает какой-то прискорбный грех, Томми покачал головой. - Томми, да это же самые лучшие оперные певцы всей Италии, всего мира, - объяснил Айзек. – Мы можем пойти послушать их репетицию. Как это дурацкое задание по тупой философии может быть важнее? - Нас всё равно не пустят, - тихо заметил Томми. - Мы проберёмся тайком, гений, - с усмешкой ответил Айзек. – Не могу поверить, что приходится тебя уговаривать. Они все там будут. Разве ты не хочешь услышать это? От досады Томми закусил губу. Он очень хотел бы пойти, но как быть с этим заданием? Сдать его нужно было уже в понедельник, но, следуя великому закону подлости, Томми ещё даже не брался за него, каждый день откладывая скучную работу на потом. - Ну, ты можешь лечь спать позже и сделать это чёртову философию поздно вечером или ночью, - предложил Айзек выход из ситуации, заметив, что тот колебался. – Ну, давай же, Томми. Мы никогда не сможем попасть на настоящее представление. Так что завтра или никогда. И Томми кивнул. Это мог быть единственный в его жизни шанс, и он должен был им воспользоваться. - Да, хорошо, - согласился он. – Я что-нибудь придумаю с этим заданием. Можешь на меня рассчитывать. - Отлично, - довольный, с улыбкой от уха до уха, Айзек одобрительно похлопал друга по спине. – Будет весело. Никогда не слышал, как они поют. Надеюсь, мои уши не пострадают. - Если бы такое хоть раз произошло, сомневаюсь, что их приглашали бы в королевский дворец. - Надеюсь, они только поют там и не общаются ни с кем. Некоторые из них по-настоящему отвратительные людишки, - сказал Айзек. – Ты знаешь, что сделал с Глори этот Адам? От упоминания Глори и Адама вместе Томми всего затрясло, горло сдавило, а живот скрутило до тошноты. Он не хотел ничего знать о том, что было потом в комнате Адама, но Айзек, не дожидаясь ни да, ни нет, выложил всё, что знал. - Она принесла ему чай в комнату, - начал он, но об этом Томми уже было известно. – Никто не знает, что произошло, но он выкинул её из своей комнаты. - Выкинул? – переспросил Томми, тут же вообразив, как Адам хватает девушку, поднимает её над головой и вышвыривает в коридор. - Ну, то есть, она вылетела из комнаты, как ошпаренная, злющая, как сам чёрт, - живо продолжил Айзек. - В коридоре она столкнулась с другим кастратом и чуть не сбила его с ног, а он оскорбился от того, что она коснулась его. А она развернулась и начала кричать, что все кастраты даже не настоящие мужчины и пусть они все хоть пойдут утопятся, ей будет плевать. Томми слушал друга, но в голове крутилась только одна мысль: Адам прогнал её из своей комнаты. Она шла туда, ожидая, что Адам подастся её чарам – а кто бы устоял? – но он отверг её. - Никто не знает, что Адам сказал ей, но теперь он даже не замечает её, как будто она вообще не существует, - не унимался Айзек. – Глори не рассказывает ничего, а только начинает крушить всё вокруг, если кто-то рядом упоминает его имя. - Откуда ты всё это разузнал? – спросил Томми. – Мы же никак не пересекаемся с кастратами. Айзек осёкся и посерьёзнел, его хорошее настроение сразу куда-то улетучилось. - У меня есть друг. Он кастрат. Мы не хотим сплетен, поэтому на людях не общаемся. - Вы не можете свободно разговаривать? – спросил Томми. Он был удивлён. Он никогда бы и не подумал, что Айзек может дружить с кем-то из них. Теперь становилось понятным отсутствие шуток с его стороны о кастратах. – Это печально. Ты так не думаешь? Вы не можете открыто дружить. - Эй, всё есть так, как есть, и даже не пытайся что-то понять, Томми, - сказал ему Айзек. - Увидимся на обеде. Айзек ушёл, оставив Томми наедине со своими мыслями. Почему два человека не могут быть друзьями, пусть даже они абсолютно не схожи и принадлежат к разным мирам? Почему между ними такая гигантская пропасть? Почему всё предрешено и с этим нельзя ничего поделать? И что бы ни случилось в спальне Адама, это точно было не то, чего ожидала Глори, направляясь к нему в тот день. Томми прервал свои размышления, пытаясь припомнить, что же ещё сказал Айзек: что-то про громкие возмущения девушки и её слова о настоящих мужчинах… Кажется, она сказала, что кастраты – не настоящие мужчины? И что это значит? *** Томми поднимался по лестнице на четвёртый этаж. Обычно он старался делать это тихо и не шуметь, но сейчас ему было наплевать. Было уже поздно и он устал, и он бы с удовольствием занялся сотней других дел, лишь бы только не идти в эту музыкальную библиотеку ради задания от Марчелло по ненавистной философии. Неужели Марчелло сам не знает философию музыки? Разве он не преподаватель философии? Зачем Томми нужно снова переписывать из книг всю информацию, когда Марчелло итак сам читал всю эту литературу? Томми ненавидел письменные задания, но реферат должен был сделать каждый. Марчелло даже не позволил ученикам самим выбрать темы, он в произвольном порядке раздал всем заготовленные задания, и на этом всё. И это было решающее финальное задание. Томми предпочёл бы тест вместо финального реферата. Хотя и тесты он ненавидел тоже, но, по крайней мере, сделать тест было быстрее, чем написать целый доклад. Порой, жизнь была несправедливой. Томми со всей силы толкнул одну из тяжеленных дубовых дверей музыкальной библиотеки. Ему пришлось навалиться всем телом, чтобы дверь подалась. Иногда он просто ненавидел себя за свою худобу. Большинство мальчиков с нижних этажей никогда не осмеливались подниматься сюда. Эта библиотека была предназначена в основном для музыкантов, певцов и их маэстро, но не для сирот, которые, если повезёт, в лучшем случае будут владеть овощной лавкой, когда покинут консерваторию. Томми не хотелось сюда идти, но Марчелло считал, что тут было собрано больше нужной ему для реферата литературы, чем в библиотеке внизу, и, поскольку эта работа влияла на хорошую итоговую оценку по предмету, он решил постараться и на совесть выполнить задание. В библиотеке стояла тишина. Гробовая тишина, от которой Томми боялся даже дышать, лишь бы не производить лишних звуков. Он посмотрел на казавшиеся бесконечными сплошные ряды высоких стеллажей, заполненных тысячами и тысячами книг и фолиантов. Как среди этих переполненных громадин можно вообще что-нибудь найти? Он бесшумно продвигался вглубь помещения вдоль полок и шкафов с упорядоченными по тематике изданиями, замечая, что вокруг не было ни души. За окнами уже стоял вечер, и Томми корил себя, что, как всегда, откладывал до последнего все то, что можно было сделать уже давно. Будто крадясь, на цыпочках, он проходил стеллаж за стеллажом, бегло просматривая содержимое деревянных гигантов в поисках хоть какой-то подсказки, с чего можно было бы начать. Он понятия не имел, что искать, и, стоя между книжных полок, беспомощно вертел головой в разные стороны в надежде, наконец, выцепить глазом мало-мальски подходящий книжный корешок, но всё было безрезультатно. Уже почти отчаявшись, он тяжело вздохнул и, нахмурив брови, развернулся к следующему стеллажу, когда увидел Адама, безмолвно сидящим за большим столом, с книгой в одной руке и пером в другой, усердно записывающего что-то в тетради. Тот даже головы не оторвал от своих записей, а только вскинул глаза на нелепо замершего перед ним Томми. Правда, на этот раз во взгляде Адама не было ни злобы, ни тайного умысла, но был заметен искренний интерес. Несмотря на это, Томми занервничал. Он непроизвольно кивнул Адаму, приветствуя его, а внутри весь съёжился, ожидая, что такой поступок его разозлит и тот, словно дымящийся вулкан, выльет свою бурлящую лаву на бедного Томми. Но вместо этого Адам слегка улыбнулся ему в ответ, и не снисходительно, а с узнаванием, и снова уткнулся в книгу. Томми был и удивлён и польщён одновременно. От волнения ладони вспотели, а сердце глухо застучало в груди. Опомнившись, он быстро вытер руки о штаны и в тот же миг скрылся за книжными шкафами. Может, Адам и не такой уж мудак? Может, Адам не имеет ничего против него? Томми улыбнулся сам себе, потом вспомнил, зачем находился в библиотеке, и вернулся к изучению книжных названий. Полчаса спустя на Томми всё ещё не снизошло озарение, а позолоченные буквы на обложках сотен просмотренных книг сливались в одно большое пятно. Он устал и расстроился. Это была катастрофа. Почему он должен был выполнять это тупое задание? Что за проблемы у этого мистера Марчелло, что он не может дать тест, как все нормальные учителя? Томми был готов зарычать от возмущения. - Ты ищешь что-то определённое? Голос прозвучал настолько близко, что Томми дёрнулся и чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он не слышал, чтобы кто-то шёл по проходу за ним. Он медленно поставил книгу обратно на полку и обернулся, встретившись с пытливым взглядом голубых глаз. Тот факт, что это Адам сам задал вопрос и без всяких насмешек, лишил Томми дара речи. Он терялся в догадках, что должен был сейчас ответить. Он даже не до конца был уверен, что понял, о чём его только что спросили, но он точно осознавал, что Адам разговаривает с ним, как с обычным человеком, тактично и приветливо, и, как будто в подтверждение этому, Адам вопросительно приподнял брови, давая понять, что всё ещё ждёт ответа. - …мм… да…а мне дали задание и я не знаю, что я должен искать, - невнятно прохрипел Томми. Он мысленно надавал себе тумаков за этот внезапный квакающий голос и за то, что звучал, как полный болван. - Какая тема? – спросил Адам. «Да что ж такое происходит? – Томми мысленно задавался этим вопросом, во все глаза пялясь на Адама. – Я сплю? Может, Айзек подсыпал что-то в еду за обедом?» - Философия музыки, - тихо ответил он. Томми боялся признаться самому себе, что вот прямо в эту самую минуту он начинал восхищаться Адамом, испытывать робкий восторг перед ним. Его поза, его манеры, его голос, его участливый взгляд, - всё это увлекало и вызывало у Томми лёгкий трепет внутри, в то время как Адам всего лишь задал простой вопрос. - Ну, начнём с того, что ты не тот ряд выбрал, - сказал Адам, развернувшись и направившись к другим стеллажам. Томми последовал за ним, молясь, что угадал и поступил правильно и это не очередная злая шутка, и Адам вдруг не накричит на него за преследование. Он шёл вперёд, не отрывая глаз от широкой спины перед собой, а в ушах, как призрак того недавнего странного вечера, всё ещё звучал дивный, завораживающий голос. В детстве мама всегда учила его, что не хорошо подслушивать других людей, чем бы они не занимались, но Томми был рад, что всё же в тот вечер он подался любопытству. Он очень надеялся, что завтра всё получится, и он ещё раз сможет услышать пение Адама, пусть даже тот об этом и не узнает. Опять. Адам завернул за какой-то необъёмных размеров стеллаж и остановился посреди прохода. Дорога сюда показалась Томми совершенно беспорядочной, но оно и понятно: Адам неплохо изучил библиотеку, будучи в ней частым гостем, а Томми заходил сюда всего пару раз. - Наверное, стоит начать тут, - сказал Адам, повернувшись лицом к Томми. Всё ещё обескураженный, он неуверенно кивнул и смерил взглядом массивный книжный шкаф, высотой почти до самого потолка. - Ты знаешь, какую именно литературу ищешь? Томми покраснел и, сомневаясь, покачав головой, отвёл глаза в сторону. У него не было ни малейшего представления, что он должен был там найти. Если название книги не будет содержать слов «философия» и «музыка», ему конец, он напрочь потеряется здесь. Адам пробежался глазами по бесчисленным фолиантам на стеллаже и через несколько секунд вытянул одну книгу. Раздался похожий на скрип звук, когда стоявшие рядом книги потёрлись обложками друг о друга, будто перешёптываясь между собой, недовольные, что их потревожили и достали из привычного убежища. - Попробуй начать с этой. Думаю, в самый раз, - сказал он и вручил Томми небольшое издание. Всё ещё не веря в происходящее, тот учтиво взял книгу, но вспомнил о хороших манерах только, когда Адам прошёл мимо него. - Спасибо, Адам, - быстро произнёс он вдогонку. - Не за что, - ответил он, на ходу слегка повернув голову в его сторону, - Томми. *** Томми не мог заснуть и всё время беспокойно ворочался в постели. После того, как Адам помог ему, Томми понадобилось взять всю свою волю в кулак, чтобы хоть капельку сосредоточиться на задании, а не на событиях последнего часа. И на том факте, что Адам знал его имя. Однако, он всё же сумел полистать эту книгу и даже найти ещё парочку подходящих на том же стеллаже, а потом, усевшись за стол, сделать некоторые пометки. Адама тем вечером он больше нигде не видел и решил, что тот ушёл сразу после их разговора. С одной стороны, это разочаровывало Томми, но с другой стороны – радовало, даруя облегчение. Он бы никак не смог сконцентрироваться на работе, если бы Адам остался в библиотеке. На секунду он задумался, почему всё так, но тут же отбросил эти мысли, открывая очередной философский трактат. К своему большому удивлению, читать о музыке ему было интересно. В одной книге сопоставляли музыку с живописью и литературой, которые в целом были более материальными и осязаемыми видами искусства, нежели музыка. В музыке всё зависело от автора, от исполнителя или от слушателя. Каждый мог представить и истолковать её по-своему. Музыка более абстрактна, чем любое другое искусство, и эмоции она передавала совсем иным способом. Томми понравилась эта идея организации звуков, подбирая их по тону, по высоте и ритму. Слова о музыке как об эстетической поэзии и эмоциональном отклике снова заставили голос Адама зазвучать в голове Томми. Когда он прочитал, что музыка – это и есть сами эмоции, их самое подлинное выражение, не просто изображение, как, например, картины, а прямое отражение композитора или певца, он действительно осознал всю глубину мысли. Он вспомнил, как слушал голос Адама после ссоры с маэстро, заметно помрачневший и напряжённый. Его эмоции и чувства, зависевшие от одобрения или порицания наставником, передались и Томми, как слушателю, и, сам того не понимая, он отвечал на них, крепко сопереживая Адаму. Томми до зори бы читал о природе и эстетической ценности музыки, но библиотека закрывалась в полночь, и ему пришлось уйти. Воспитанникам не разрешалось выносить книги из помещения библиотеки, и при желании продолжить читать Томми мог наведаться сюда завтра вечером. Он чувствовал, что почерпнул достаточно информации, чтобы написать стоящий доклад и получить зачёт по предмету, но ему захотелось всё равно вернуться сюда ещё и, может быть, ещё, только теперь по своему собственному желанию. Сейчас мозг Томми, казалось, был перенасыщен новыми знаниями, и, взбудораженный, не позволял ему заснуть. Он ощущал себя, будто был окутан густой и вязкой, побуждающей безудержно творить пеленой, которая всегда была спрятана от его обычного мира. В нём вдруг проснулась жажда принадлежать к этой творческой экспрессивной культуре, стать её частью и привнести свой достойный вклад. Но он не умел играть ни на одном инструменте, как, в прочем, и петь. От досады он натянул своё одеяло до самой макушки и снова позволил себе окунуться в воспоминания о волшебном голосе Адама. В воображении Томми всплыл знакомый образ, и, он, не удержавшись, стал рассматривать черты его лица. Каждый раз, когда он в реальности встречался лицом к лицу с Адамом, то всегда старался избегать смотреть ему в глаза. Томми казалось, что они поглотят его, если он подойдёт слишком близко или засмотрится в них на секунду дольше. Его глаза были такими глубокими и пронзительными. И такими голубыми… Томми ощутил, как лёгкая дрожь пробежала по спине и осела где-то в паху. ...эти прекрасные кристально-голубые глаза… Но больше всего Томми нравились его губы. Такой совершенной формы, налитые и пухлые, а на нижней губе он даже углядел веснушки. На самом деле, они были разбросаны по всему лицу Адама, но Томми был очарован именно той одной, самой большой, в уголке на его нижней губе. Как бы он хотел сейчас увидеть живую улыбку Адама. Не ту любезно-светскую, которую он раздавал всем на приёме в свою честь, а настоящую, непринуждённую. Он готов был поспорить, что его лицо светилось бы от такой улыбки, и Томми попробовал представить, каково это почувствовать её тёплые лучи на себе. Он мысленно сосредоточился на его губах, когда вдруг снова ощутил короткий, но сладко-томительный спазм внизу живота. Он решил проигнорировать и это. Он никогда не замечал за собой влечения к парням. Но, без сомнений, Адам был действительно красив. А его волосы? Очень тёмные. Тёмные и густые. Интересно, а какие они на ощупь? Как шёлк, если пропустить прядь между пальцами? А если схватить всей пятернёй и оттянуть назад, чтобы губы раскрылись от вскрика? От таких рассуждений по всему телу снова пронеслась приятная и будто обжигающая дрожь. Он никогда так не думал о парне. Он даже сам не понял, как пришёл к таким мыслям, но, похоже, его естество волновало совсем не это. Внизу определённо стало жарко и тесно. Он опустил руку на пах, чтобы сдержать нарастающую волну возбуждения, но, сам того не желая, только усугубил всё. Мозг стал ещё активней подбрасывать картинки с Адамом в библиотеке, в классе, на уроке пения или вышагивающего в банкетном зале. Везде был Адам с его тёмным волосами, голубыми глазами, нежным губами… и дыхание Томми сорвалось. Он запаниковал, понимая, что не сможет остановиться. Такую реакцию в нём всегда вызывали только девушки, но никак не парни. Но в Адаме было что-то такое… Томми проскользнул рукой под пояс штанов и, прикусив нижнюю губу, чтобы не издать ни звука, крепко сжал пальцы на своём члене. В этот момент он благодарил бога, что, в отличие от большинства мальчиков в приюте, он жил один в комнате. Прежняя паника слегка поубавила его пыл, и он даже немного расстроился из-за этого. Он вовсе не желал, чтобы те приятные ощущения исчезали. Он подумал о Глори, о её рыжих волосах, её гладкой коже и чрезмерно туго затянутом корсете, и тело снова стало отзываться. Но это было уже иначе, совсем по-другому, не так сильно и не так ярко, как при мыслях об Адаме. Но пока он сам это осознавал, собственный мозг и в этот раз опередил, снова вернув образ Адама перед глазами и пробуждая внизу суматошное желание. И Томми сдался. Рука медленно задвигалась снизу вверх, потом обратно, а чарующий голос в голове, подобно афродизиаку, пьянил, заставляя кровь вскипать и толчками лихорадочно пульсировать в паху. Стало неимоверно жарко, и он перевернулся на кровати, уткнувшись лбом в подушку. Опершись на свободную руку, он вжался бёдрами в матрас, задыхаясь от электрических разрядов, посылаемых мозгом. Сейчас он видел только глаза Адама и, не прекращая ритмичных движений, инстинктивно ловил ртом воздух. От усилившегося ощущения грубой шероховатой ладони на чувствительной разгорячённой коже он сдавленно заскулил и, большим пальцем смазав проступившую на кончике головки белёсую капельку, жмурясь от внезапного блаженства, растёр её вниз до самого основания. Дышать в подушку было жутко неудобно, но Томми не решался поднять голову в страхе издать неожиданно громкий стон и разбудить всю консерваторию. Он даже старался сдерживать потяжелевшее дыхание, вдыхая и выдыхая только, когда совсем было невмоготу. В такие секунды особо упоительное содрогание поражало все мышцы от спины до самых кончиков пальцев. И это всё творил с ним Адам. Томми подумал о губах Адама. Этих выразительно изогнутых губах. Они были прекрасны, розовые, сочные и с веснушками на нижней губе. Томми представил, какими они могли бы быть на ощупь. Наверное, мягкими, какими всегда ему казались, и нежными и в то же время напористыми и упрямыми. Они бы укрыли собой губы Томми, когда они целовались, заставляя его таять и плавиться и медленно стекать по ним горячими каплями в рот. Сердцебиение подскачило, прерывистое дыхание в подушку стало хриплым, а рука задвигалась ещё быстрей. А что если он коснётся своим языком нижней губы Адама и лизнёт её? Что, если слегка укусит это маленькое рыжее пятнышко в уголке, так бессовестно манящее его? …Томми не смог сдержаться и вскрикнул, машинально сильнее вдавливаясь лицом в подушку. Перед глазами замелькали цветные огненные вспышки, всё тело напряглось и замерло, натянутое как струна, а в сознании только монотонно звучало «Адам, Адам, Адам». Накрывшая с головой, бурная волна острого удовольствия, достигнув пика, спадала, и Томми без сил рухнул на кровать. Как только дыхание восстановилось, и звон в ушах прекратился, полное замешательство и мучительный стыд заполонили все его мысли. Что он только что сделал? С парнем? К тому же, которого он едва знал? Он никогда больше не сможет посмотреть Адаму в глаза, зная, что…он…с ним… Нет, никогда. Адам обязательно всё поймёт, стоит ему только взглянуть на Томми. Да у него на лице всё написано: он возбуждался от одной только мысли об Адаме. Адам точно решит, что он извращенец и, скорее всего, возненавидит его окончательно. И что же теперь делать с походом в оперу? Айзек не позволит отказаться без веской причины. Вот чёрт! И Айзек тоже всё поймёт. Посмотрит на Томми и рассмеётся. Они все поймут, что он кончил, думая о парне. Томми снова зарылся лицом в подушку, пытаясь не думать о своём позоре и не слушать тихие пристыжающие голоса в голове. *** Томми переминался с ноги на ногу в фойе консерватории в ожидании друга. Этой ночью он спал урывками после… не хотелось даже вспоминать, после чего. Он пытался придумать хоть какую-то причину, чтобы не пойти на репетицию кастратов, но Айзек даже не слушал его. И вот они уже стояли у чёрного входа в самый известный оперный театр Италии. И он снова услышит пение Адама. Любая мысль об Адаме теперь заставляла его заливаться краской и сконфуженно краснеть. И он чувствовал, что и сейчас это повторилось. Он только надеялся, что Айзек ничего не заметил. Айзек похлопал Томми по плечу, от чего тот чуть не поперхнулся от испуга. - Где витает твой мозг? – усмехнулся он. – Ты, как будто, на другой планете. Томми нервно повёл плечами в ответ. - Готов? – спросил Айзек. Томми кивнул и последовал за другом. Он дёргался и нервничал всё утро, боясь встречи с ним. Он был уверен, что его ночной позор будет алыми буквами читаться на его лице. Но если так оно и было, то Айзек не подал виду. И сам Томми, конечно, ничего не собирался рассказывать. Как только они подошли к зданию оперы, все подобные мысли улетучились. Перед ними возвышался театр Ласкала – массивное белокаменное сооружение с балконами и большими окнами. И как только, чёрт побери, они собирались туда попасть? - Пошли, - Айзек потянул Томми раз рукав. – Мы обойдём с тыльной стороны, там меньше охраны. - Так у тебя нет плана? – спросил Томми. Он думал, что у Айзека всё было уже на мази. - Мой план прост – попасть внутрь, - заявил он. Томми не знал, что ответить на это. Он только молился, чтобы их не поймали. Что скажет маэстро Дюранте? Когда они обошли здание и Айзек стал искать незапертую дверь или окно, через которое можно было бы пролезть, Томми вдруг ошарашила мысль, что ведь и Адам был тут. Ему стало не по себе от этого и даже закружилась голова. Ну, почему? Томми, как в тумане, видел Айзека возле приоткрытой двери и тот, довольный, широко улыбался ему. Ну, вот, они нашли вход. Дело сделано.