Send Me an Angel

Томми аккуратно закрыл за собой дверь и не выпускал ручку из пальцев, пока не услышал щелчок и не убедился, что замок заперт. - Надеюсь, ты знаешь, куда мы идём, - взволнованно прошептал он, поворачиваясь к другу. Невозмутимый Айзек только пожал плечами. - Мы пойдём на шум? – рассмеялся он, а Томми удивлённо заморгал. – Успокойся, нам всего-то надо найти боковую лестницу для прислуги. Они очутились в большой комнате, похожей на складское помещение. Томми осмотрелся вокруг: здесь было полно театрального реквизита, от бутафорских конструкций зданий и деревянной мебели до париков и костюмов. Тут царил полный хаос, всё это было свалено в кучи без малейшего намёка на какой-либо порядок. Айзек стал пробираться к противоположному выходу, лавируя между всей этой разбросанной утварью, и Томми последовал за ним. Он очень хотел верить, что в остальном театр выглядит иначе. А ещё он очень надеялся, что их не поймают. Так глупо было, что им пришлось пробираться сюда тайком, но репетиции здесь всегда были закрытыми, а если бы и не были, то воспитанникам приюта вряд ли позволили бы просто так приходить и уходить по собственному желанию. - А мы тут всё осмотрим? – спросил он. – Я не хочу довольствоваться только служебными лестницами. - Конечно, мы увидим главную сцену, - сказал Айзек. – Ну, думаю, мы могли бы проскользнуть и фойе, например, или прогуляться по коридорам, - деловито пропыхтел он и обернулся к Томми. - Вот никогда не думал, что ты любитель театра. - Мне нравится театр, - угрюмо сообщил Томми, взглянув на друга исподлобья. - С каких это пор? - Вот с теперешних, - тихо буркнул Томми. – Я просто хочу здесь всё увидеть. Разве это преступление? - Эй, расслабься, я просто шучу, - Айзек улыбнулся в ответ. - Мы попробуем, хорошо, если получится. Айзек приоткрыл дверь, ведущую вглубь здания, и стал прислушиваться к любым звукам. Вокруг было тихо. Томми слепо последовал примеру друга, когда тот, убедившись, что опасности нет, проскользнул через дверной проём. Они осторожно передвигались по тёмному коридору, постоянно оглядываясь по сторонам, нет ли кого на горизонте. Вряд ли, конечно, они смогли бы что-то сделать, если бы появилась стража. Хотя, они могли бы выдать себя, например, за работников сцены, которые помогали устанавливать декорации. Но, тем не менее, попасться никому не хотелось. Стены здесь были не окрашены, и всё ещё пахло свежей древесиной, тонкое ковровое покрытие местам неплотно прилегало к полу из-за постоянной ходьбы сотен ног по нему, и Томми сделал вывод, что главная часть театра точно должна быть пороскошней этих холлов. Само по себе здание было практически новым, построено всего несколько лет назад, а уже стало главным оперным театром Италии. Оно было возведено императрицей Австрии на месте прежнего театра, который сгорел во время праздничного карнавала. Прошлым вечером Томми умудрился отыскать несколько статей об этом театре в музыкальной библиотеке консерватории и прочитал их, коль уж на повестке дня стояло тайное проникновение в его недра. В конце коридора они набрели на очередную дверь. За ней снова никого не оказалось, и Айзек с заговорщической ухмылкой на лице потянул друга за собой. Как только дверь за ними захлопнулась, и они ступили шаг вперёд по галерее, Томми был ошеломлён таким несметным количеством позолоты и пурпура перед глазами. Эти цвета были повсюду: красные ковры, красные портьеры, золотые статуи, золотая отделка, позолоченный потолок. И среди всего этого шикарного убранства на стенах горели всего две масляные лампы, освещавшие им путь. Томми заметил вёдра с водой в каждом углу, как меру предосторожности на случай пожара. Тут, по всей видимости, собирались менее богатые посетители оперы и обсуждали увиденные представления. Эта аудитория была суровой и могла сделать из певца звезду или навсегда лишить его возможности петь в опере. Томми не терял надежды, что в Адаме они смогут услышать то, что услышал в нём он сам. И в таком случае карьера его стремительно пойдёт в гору. Айзек бесшумно расхаживал по галерее, пытаясь найти вход на лестницу. Обнаружив ту самую заветную лазейку, они с нетерпением рванули вверх по ступеням, и Томми даже запыхался, когда они, наконец, остановились. - Мы именно сюда шли? – спросил он. – Где мы будем смотреть? - Из одной из верхних галерей, - ответил Айзек. – Нам надо быть над лоджиями, чтобы нас никто не заметил. И сидеть надо тихо. Томми согласно кивнул, правда, немного нервничая из-за того, что приходилось прятаться именно в той части зала, где, как говорили, обычно почитатели оперы чаще всего освистывали певцов и прогоняли их прямо со сцены. Он не был суеверным, но так хотелось верить, что это не принесёт Адаму неудачу. А какого чёрта вообще он так волновался о карьере Адама? Айзек раздвинул ближайшие шторы, и они шагнули во мрак большой галереи. Снизу доносились какие-то приглушённые голоса. Томми выглянул из-за перил, но смог увидеть только лоджии на нижних ярусах. Он подошёл к самому краю и посмотрел вокруг. Огорошенный, он только сейчас осознал, как высоко они забрались. Голова вдруг закружилась и он, порывисто задышав, схватился за поручень, чтобы почувствовать опору. - Ты в порядке? – прошептал Айзек. Томми кивнул, но он не был в порядке. Он ненавидел высоту. Он и не предполагал, что они окажутся так высоко, и вообще, что театр окажется таким громадным. Он действительно не знал, чего ожидать, но точно не этого. Сам по себе театр - весь в позолоте и пурпурном бархате - был потрясающий. По крайней мере, не оставлял равнодушным. Но от взгляда на не менее грандиозные канделябры над головой Томми зашатало ещё больше. Внизу в партере не было ни стульев, ни скамеек, просто открытое пространство для тех, кто хотел стоя наблюдать представление, побеседовать с другими зрителями, наладить контакты или решить деловые вопросы или даже поиграть в карты. Опера была, прежде всего, местом общения, а только потом – театром. Томми насчитал шесть рядов лоджий прежде, чем отважился взглянуть вниз на сцену. Она казалась такой же колоссальной, как и сам театр. Широкая и глубокая, она была сбита из деревянных досок, а по обеим сторонам с потолка до самого пола свисал тяжелый красный занавес. Стоило ему увидеть Адама, стоящего на сцене рядом со своим маэстро, как исчезли не только все мысли в голове и все лишние звуки вокруг, но и вся тревога и страх испарились. Он видел и слышал только Адама: что он делает? а что сделает дальше? а видит ли он Томми? а что сделает, если увидит? На сцене толпились и другие кастраты, разговаривая между собой и своими маэстро. Томми не мог видеть лица Адама, но судя по его позе, тот внимательно слушал, что говорил ему преподаватель. От такого Адама, всего приосанившегося перед своей невидимой аудиторией, глаз нельзя было оторвать. Айзек нетерпеливо потянул Томми за рукав рубашки, и тот, юркнув вниз, присел рядом с другом. Теперь, если даже кто-то и сумеет разглядеть их со сцены так далеко, то увидит только две макушки головы, торчащие из-за перил, – одна тёмная, другая светлая. *** Маэстро, щёлкая пальцами, отсчитал ритм и зазвучал голос Адама. Он по-прежнему казался Томми таким же удивительным, как и в тот вечер, и он едва не расстроился, что этот момент пришлось разделить с другом и всеми теми, кто был на сцене. Голос буквально парил, возносясь к самому куполу театра. - Ё моё! Вот это мощно! – прокомментировал впечатлённый Айзек. Зачарованный, Томми только и мог, что тихо дышать и кивать, соглашаясь с другом. Он никогда не слышал ничего столь божественного из уст человека. - Маэстро Верди, конечно, ещё та скотина, но своё дело знает. Томми мельком взглянул на Айзека, и вдруг почему-то почувствовал обиду за Адама. - Маэстро здесь особо не при чём, это всё Адам. Айзек подозрительно зыркнул на Томми, но промолчал, а тот, наконец, оторвав глаза от сцены, повернулся к другу. - Ну, я так полагаю, - промямлил он. - Ну, это же его голос. - А вы двое друзья? - Нет. – Томми, наверное, ответил слишком быстро, так как Айзек только хитро прищурил глаза и многозначительно промолчал. – Я вообще его не знаю. – И это ведь было правдой. Так почему теперь он чувствовал себя виноватым? Он снова уставился на певца, в очередной раз о чём-то беседовавшего с маэстро, и Айзек машинально тоже повернулся к сцене. От волнения Томми рассеянно начал грызть ноготь на большом пальце. Почему у него теперь ощущение, будто он скрывает что-то непристойное? Ну и что такого, что однажды он подслушал его репетицию? И что такого, что однажды Адам помог ему в библиотеке? Ну а что страшного в том, что он кончил, думая об Адаме, вчера вечером? Ему нечего было стыдиться. Ну, может, если только последнего… Когда Адам завершил репетицию и покинул сцену, Томми едва слышно вздохнул, сожалея, что всё так быстро закончилось, и, сам того не замечая, снова начал грызть ноготь. Айзек, уже в который раз за последний час, опять недоверчиво зыркнул на Томми, но тот лишь улыбнулся ему, указывая на сцену, где уже стоял другой кастрат - друг Айзека. - Это твой друг? – спросил он. - Да, это Сутан, - подтвердил Айзек. - А как давно вы знаете друг друга? – любопытность Томми начинала расти. - Всего около года. Он очень приятный парень. Иногда даже застенчивый. Он совсем не такой придурок, как большинство кастратов. - А как вы познакомились? – не унимался Томми. Айзек так долго не отвечал, что Томми решил, тот не хочет больше вопросов на эту тему. - На одном из приёмов в консерватории, - Айзек всё-таки ответил. – Всё было как всегда, как и другие люди знакомятся. Ничего не обычного. - Так дружить с ними можно? – Томми проложил свой допрос. На самом деле он очень хотел узнать, сможет ли он дружить и общаться с Адамом прилюдно. Если, конечно, он тоже захочет. - Ну, да. Они вполне нормальные, - рассмеялся Айзек, затем серьёзно взглянул на друга, и добавил: - Понимаешь, Томми, некоторые не очень хорошо относятся к кастратам. Они не считают их ни мужчинами, ни даже людьми. И такая дружба может принести немало горя. Если ты хочешь подружиться с Адамом, то тебе стоит помнить об этом и быть начеку. - С Адамом? – Томми начал было отрицать любую связь с ним, но Айзек его прервал. - Хорошо, хорошо, с любым из них, - в нетерпении он закатил глаза. – Высшее общество их любит. И возможность покупать такой талант для них как символ их статусности, понимаешь? А в нашем, низшем, обществе это как совершить преступление над самой природой. Всё отлично, когда они на сцене и вокруг одни богачи. Но всё может быт совсем иначе, Томми. Ты понимаешь, о чём я толкую? Томми в замешательстве покачал головой, он абсолютно не понимал, о чём шла речь. - Знаешь, нам, наверное, пора уходить, - предложил Айзек, ещё раз взглянув на сцену. – Они будут здесь целый день, а у нас ещё куча дел. А тебе ещё тот доклад надо дописать. Томми на автомате кивнул, всё ещё погружённый в раздумья о словах Айзека. Он никак не мог взять в толк, о чём всё это было. Какое ещё преступление над природой? Почему? Ни человек, ни мужчина? Что это значило? *** Они выбрались из зала тем же путём, что и пришли. Проходя по тускло освещённой галерее, Томми обратил внимание на шикарную позолоченную лепнину на стенах, которую не заметил в первый раз. Она так привлекла его, что он, не задумываясь, отошёл в сторону, чтобы полюбоваться, в то время, как Айзек, ничего не подозревая, быстро удалялся вглубь коридора. - Вот чёрт! – слова сами вырвались у Томми, когда он понял, что остался один и потерялся. Как же теперь отсюда выбраться? Нельзя было допустить, чтобы его тут поймали. Его, само собой, не исключат из консерватории, но точно на сей раз накажут. Пытаясь восстановить в памяти путь, по которому они сюда попали, он встал перед входной дверью и в ту же секунду налетел на Адама. - Заблудился? – поинтересовался тот с мягкой улыбкой на лице. Томми отступил на два шага назад. - …только, пожалуйста, не говори ничего маэстро. Я просто… хотел… я сожалею. Пожалуйста, не рассказывай. - Не волнуйся. Я вовсе не собирался никому ничего говорить, - заверил Адам. – Но я подумал, что у вас могут быть проблемы с тем, как отсюда выбраться. Вот я и пришёл… и нашёл тебя тут. - Как? – поразился Томми. Он был в шоке. Откуда Адам мог знать, что он был здесь. Адам умилённо рассмеялся от такой реакции Томми, а вот у самого Томми коленки подкашивались. - Ну, вы не великие мастера прятаться. Я видел вас в галерее наверху, как раз перед тем, как вы пригнули головы. В следующий раз, когда заберётесь сюда, будьте аккуратней. Томми не удержался и рассмеялся сам над собой, а улыбка Адама стала ещё радостнее. В какой-то момент разомлевший разум Томми пронзила мысль, что лицо Адама действительно светится, когда озарено настоящей улыбкой. Он снова был восхищён. - Мне просто было интересно, - признался Томми. – Я не хотел вторгаться без спросу. - Не правда, хотел, - настойчиво, но с задором в глазах, произнёс Адам. – Но, я польщён. Правда. Томми готов был на что угодно, так не желая, чтоб этот разговор заканчивался. Он дерзко вскинул голову и спросил: - А с чего ты взял, что я здесь именно ради того, чтобы увидеть тебя? Слава богу, у Адама было чувство юмора. Он скрестил руки на груди и произнёс: - А разве нет? - Да. - Ответ Томми едва-едва не граничил с обожанием. Неожиданная непринуждённость вдруг сменилась чем-то с родни внезапному влечению. Это заставило Томми нервничать. По спине сверху в самый-самый вниз вдруг ринулась крупная стайка мурашек, когда в голове стали всплывать картинки прошлой ночи. Вот сейчас он смотрел на то самое лицо, прекрасное лицо, только теперь вживую. Чёрт, вот только не хватало ещё и возбудиться прямо здесь, рядом с ним. Адам сглотнул и его голос как-то сразу охрип. - Пойдём, я покажу тебе, как выйти отсюда. И Томми послушно поплёлся за своим провожатым. Пока они молча шли по длинным коридорам, ему на память пришли слова Айзека о кастратах, и он наметил себе обязательно поискать в библиотеке хоть что-то, что могло бы намекнуть, что же друг имел в виду. Несомненно, все, кроме него, знают что-то очень важное о них. *** «Кастрат – это певец-мужчина, которого кастрировали, удалив тестикулы, с целью не допустить половое созревание, дабы предотвратить возрастные изменения в голосе. Несмотря на то, что данная процедура незаконна, кастрация совершается над мальчиками в возрасте от 7 до 9 лет. Многие итальянские семьи подвергают своих сыновей кастрации в надежде, что те приобретут славу в оперном мире. Часто кастрацию проводит деревенский цирюльник, реже – врач, особенно среди бедного населения. Поскольку операция никогда не может быть предписана в лечебных целях, её необходимость оправдывают, например, ранениями в области паха. В результате кастрации голос становится чистым сопрано, наполняясь силой и звучностью с возрастом. Кристальная чистота такого голоса не достижима иным способом и не может быть повторена некастрированным певцом. Поскольку кастраты лишены возможности достичь половой зрелости, они могут быть очень высокими, моложавыми во внешности, иметь светлую и гладкую кожу, почти без волосяного покрова. В биологическом плане они мужчины, но выглядят более женственно. Поскольку тестикулы удаляются, они не могут иметь детей. Они считаются трудными по характеру людьми, поэтому ими должны руководить мужчины. Они никоим образом не должны оказывать влияние на других детей или молодых людей, которые не подвергались кастрации. Их некоторая двуполость делает их сексуально привлекательными, особенно для женщин. Кастраты преобладают в опере, особенно в Италии. Их разыскивают по всей стране и хорошо платят за их талант. Такие великие кастраты, как Фаринелли, с голосом на три октавы, в высшем обществе почитаются на уровне богов. Однако, случается, что голос может сломаться в период взросления, даже после удачно проведённой операции в раннем возрасте. Таких кастратов опера отвергает, и в лучшем случае, делегирует в церковный хор.» Томми весь побледнел и похолодел от прочитанного. Он растерянно опёрся на спинку стула, пытаясь уложить в голове всю информацию: «увечье», «существа из другого мира», «преступление», «прекрасны», «сексуальные», «ангелы»… В книге говорилось, что, порой, кастрат из другой страны мог приехать в Италию и встретить тут только унижения и оскорбления и нелестные высказывания в свой адрес, подобно таким, как «пение евнуха – это как визжание кота». Но ведь были и те, кто считали голоса кастратов ангельскими и платили им огромные деньги всего за пару песен. Кастраты могли вызывать истерию у людей, не зависимо от отношения тех к себе. У Томми кровь в жилах стыла, когда он думал о родителях Адама, которые отдали его в руки мяснику только ради музыки. Казалось, он едва дышал от ужаса. И грусти. Ему стало грустно от того, что с Адамом сотворили это в таком юном возрасте. Ведь он сам ещё никак не мог повлиять на происходившее, он не имел права голоса, потому что был просто маленьким ребёнком. Стало безумно жалко маленького мальчика, отправленного под нож именно теми самыми близкими ему людьми, которым он безгранично доверял. И всё это было только ради денег. Не удивительно, что Адам так часто был злой. Томми так был погружён в свои мысли, что совсем не заметил, что кто-то подошёл к его столу. С нахмуренными бровями, всё ещё в своих раздумьях, он поднял голову, не сразу узнав Адама. А когда узнал, было уже поздно: Адам увидел раскрытую книгу, которую он читал, и ужас на его лице. Томми открыл рот, пытаясь произнести хоть что-то, но все слова куда-то исчезли, когда взгляд Адама стал суровым и он резко развернулся и направился прочь из библиотеки. Томми до боли в мышцах хотел вскочить и броситься за ним, но он понятия не имел, что должен был говорить. Он захлопнул эту страшную книгу и от собственного бессилия закрыл глаза. Придя вечером сюда, он собирался почитать ещё о написании музыки, но сейчас это вряд ли бы получилось. Он не смог бы больше ни на чём сосредоточиться. Его тошнило от того, что он узнал, и, решив покончить на сегодня с литературой, он отправился спать. Но, так и не дойдя до своей комнаты, Томми всё-таки свернул в другой коридор и медленно потопал в сторону классов. На всякий случай. Хотя он лихорадочно метался от мысли к мысли, что же сказать Адаму, он не мог позволить себе просто так похоронить этот слабый намёк на дружбу, который проскользнул между ними в театре. Теперь он чётко осознавал, что хочет общаться с Адамом и не может упустить этот шанс. Но вот только, может, ему нужна была не просто дружба, а что–то ещё, что-то большее? Адам был такой особенный, и, признаться, Томми чертовски влекло к нему. На секунду он сам испугался своих мыслей, но только отчаянней начал заглядывать в каждый класс, за каждую дверь. И он нашёл его в одной из комнат. Сделав шаг внутрь, Томми едва стоял на ногах, готовый упасть в обморок вот прямо здесь и сейчас. Адам сидел на небольшом низком диване перед камином и непрерывно наблюдал за языками пламени. Томми донельзя хотел знать, о чём он думал. «Ну, не будь же ты трусом, - сказал он себе. – Просто подойди, скажи хоть что-нибудь. Просто не дай ему так уйти.» Адам не поднимал глаз, пока Томми не подошёл и не встал перед ним. Его прежняя ранимость тут же сменилась на холодность. Защита. Томми всё понимал. Так он себя защищал. - Что? – внезапно спросил Адам. Томми так и не придумал, что говорить. Он бы радостно ляпнул первую чушь, какая бы только не всплыла в его голове, но там было пусто. Адам посмотрел на него и сухо улыбнулся. - Я думал, ты уже знал, что я такое, - уныло произнёс он. – И ты нормально общался со мной, несмотря ни на что. Но я ошибся. - Адам безразлично уставился на огонь. – Или ты, как все эти снобы из высшего общества, решил меня использовать? - В этом нет смысла, Адам, - отозвался Томми. – Что ещё, кроме дружбы, я могу от тебя получить? Адам ухмыльнулся яркому и тёплому огню. - Ну, тогда раньше ты не знал, что я такое, а теперь знаешь, и тебе всё это должно быть отвратительно, - заключил Адам. - Мне всё равно, что ты там о себе думаешь, - сказал Томми, - к какому обществу относишь себя. Для меня ты просто человек. И не какой-то там символ статусности или уродец. - О, замечательно, ты цитируешь прочитанные книги, - саркастически заметил Адам. - Ой, да к чёрту всё это, - почти рявкнул Томми, и Адам от удивления вскинул свои большие глаза на него. – Хватит уже жалеть себя. Ты не один такой в этом мире, кого предали или над кем надругались, или кого лишили чего-то. Ты закрылся от стольких людей, которые тебя использовали, что теперь не в состоянии распознать настоящих искренних друзей. - А ты искренний друг, Томми? – спросил Адам, на сей раз без капли сарказма в голосе. - Да, - ничуть не сомневаясь, ответил Томми. Адам, не моргая, смотрел на него, как в тот первый вечер, на приёме, изучая. Он ощущал, как испытывающий взгляд голубых глаз пронизывал его насквозь. Но Томми даже не дрогнул. Он не обманывал Адама. - Я верю тебе, - тихо вымолвил Адам. Томми подошёл ещё ближе к дивану и опустился на колени перед ссутулившимся Адамом. Озадаченный своим поступком, он сам не до конца понимал, что и зачем делал, но инстинкты взяли над ним верх. - Для меня не имеют никакого значения все эти мнения о тебе, и твоё собственное, и их…, - выпалил Томми. - Я хочу… - Чего ты хочешь, Томми? – еле слышно спросил Адам. Сознание отказывалось чётко дать понять, чего же он на самом деле хочет, но когда Адам совсем немного склонился вперёд, Томми привстал и стремительно прижался своими губами к губам Адама. Он сам был в шоке, что ему хватило духа сделать это, и сейчас он только молил бога, - или кто там есть - чтоб Адам не разозлился. И тут он почувствовал, как чьи-то губы уже сминают его собственные, дрожавшие от испуга. О, боже, они были именно такими мягкими и напористыми, как он и представлял себе. Томми беспомощно льнул к тому, чья рука уже сгребла его затылок, и, стоило горячему языку коснуться его губ в попытке раскрыть их, как щекочущее тепло разлилось где-то там, внизу, заставляя приникнуть ещё теснее. Адам сжал Томми, утягивая к себе на колени, и тот безропотно подался вперёд, доверчиво обнимая, готовый позволить делать с собой, что угодно. Его уложили на подушки, усаживаясь сверху и нависая над ним всем телом. Томми так быстро возбудился от этого, что невольно дёрнулся вверх от болезненно-пронзительного, но приятного ощущения между ног, когда Адам вдавил его в диван, прижимаясь и заставляя почувствовать своё нарастающее твёрдое желание. Нетерпеливо ёрзая, Томми свесил одну ногу с дивана, позволяя Адаму плотнее притираться бёдрами, всякий раз горячо и коротко выдыхая в губы напротив. Он никогда раньше не был ни с кем так близко, ни с девушкой, ни с парнем, и сейчас он испытывал откровенное вожделение и отчаянную потребность его удовлетворить. В паху всё заныло и заболело, когда движения стали быстрее. Но хотелось больше и ещё быстрее. Томми только кончиком языка несмело лизнул его рот и получил страстный поцелуй в ответ. Иступлённый жар внутри неистово искал выход наружу, заставляя его едва не кричать. Томми старался двигаться в одном ритме с Адамом, двигаться навстречу друг другу, каждый раз замирая от томительной тесноты между ними, желая продлить это яркое упоительно-сладкое ощущение. Ещё пару таких плавных движений, даже через ткань задевая самые чувствительные местечки, и Томми взорвался протяжным вскриком в приоткрытые губы Адама. Томми, впервые в жизни столкнувшийся со столь бурным шквалом эмоций и ощущений, так вжался в Адама и впился пальцами в его спину, не в силах оторваться, что Адам сам тут же последовал за ним почти с мелодичным стоном на устах, уткнувшись горячим лицом в худое плечо и замерев в последовавшей звенящей тишине. Адам всё ещё крепко держал Томми в своих руках, будто выпустить его из объятий означило бы конец всему этому так неожиданно появившемуся в его жизни счастью. Немного расслабившись, Томми осторожно погладил его по спине, ещё раз неуклюже прижимая к себе. - Тебе бы следовало почаще снимать эту твою защитную маску, - нескладно пробормотал он. Адам ни то фыркнул, ни то рассмеялся куда-то между плечом и шеей Томми, отчего стало особенно тепло и уютно. Адам слегка приподнял голову, взглянув на него, и Томми впервые сумел открыто посмотреть ему в глаза. Их насыщенно синяя глубина без спросу затягивала в водоворот, и он безнадёжно утопал в нём. Что бы ни значил этот небольшой инцидент, и что бы ни случилось с ними потом, сейчас ему было, как никогда, хорошо. В нём нуждались и его ценили. Он наконец-то ощущал связь с кем-то, такую важную для него, и он надеялся, что Адам тоже почувствовал это. Чудесное завтра обязательно настанет, но не сейчас.