Send Me an Angel

Томми уже целый вечер сидел в библиотеке, уткнувшись носом в книжку по музыкальной композиции, когда почувствовал ненавязчивое прикосновение, кажется, на своём бедре. Он краем глаза взглянул на Адама. Тот сидел прямо напротив и усердно переписывал новую арию для своего дебюта в театре Ласкала. После болезни он занимался на несколько часов в день больше, чтобы за оставшиеся две недели сила голоса должным образом восстановилась, а звучание окрепло. Адам с совершенно невозмутимым лицом даже не шелохнулся, но то, что касалось, тут же удалилась восвояси. Томми ухмыльнулся и сделал вид, что вернулся к чтению. Он аккуратно выскользнул ногой из ботинка и, по-прежнему исподлобья наблюдая за другом, выждав минуту, дотянулся ею под столом до коленки Адама, проехался вперёд, пяткой присобрав тонкую ткань в гармошку, и упёрся в пах. Никакой реакции. Но парочка тщательных и неторопливых поступательных движений кончиками пальцев сделала своё дело. - Я могу тебе чем-то помочь? – продолжая писать, поинтересовался он. Томми изо всех сил старался не выдать себя довольным хихиканьем. - Что ты имеешь в виду? - Твоя нога, похоже, живёт своей жизнью, - будто невзначай заметил Адам. - Не знаю, о чём ты говоришь, - настаивал на своём Томми. - Нет? – Адам ещё старательнее стал выводить нотные знаки. - Нет, - уверенно ответил Томми. Они снова замолчали, за одним столом продолжая каждый заниматься своим делом, но осмелевший Томми не собирался на этом останавливаться. Прошло уже несколько дней с той ночи, когда он без спросу вломился в спальню Адама, и сейчас он бы совсем не возражал против чего-то большего, чем поцелуй украдкой, когда их никто не видит. Он разжал пальцы и провёл стопой вверх и вниз один раз, потом второй, затем сжал пальцы и снова двинулся вверх, и так ещё и ещё, наощупь исследуя каждую выпуклость и впадинку, пока движения не стали напористыми и требовательными. Адам же проявлял невероятную стоическую выносливость. В то время, как Томми едва сдерживал улыбку, он сидел с абсолютно спокойным видом и всё время что-то строчил. Но Томми принципиально решил сегодня сломать его самоконтроль. Он надавил пяткой посильнее и случайно соскользнул в ложбинку между нарочито плотно сдвинутых ног, пальцами наткнувшись на что-то ощутимо упругое. Теперь он был уверен, что не за горами тот момент, когда терпение Адама должно было перелиться через край. Распалённый ещё больше, он всей стопой стал медленно оглаживать твёрдый бугорок, одновременно нажимая и массируя, кончиками пальцев обводя контуры... И Адам сдался. Не выпуская перо из одной руки, второй он метко словил назойливую конечность и большим пальцем руки, описывая дугу по шероховатой коже, нарочито медленно погладил подушечки на стопе. Томми непроизвольно охнул, а Адам перелистнул очередной разворот нотного текста. Такой потрясающей способности сосредотачиваться оставалось только позавидовать, ибо про свою книгу Томми уже давно забыл. Его единственная на сей момент цель была отвлечь Адама. Он отлично ощущал, как тело Адама отзывался на каждое движение и каждое касание. Томми и самого это заводило. Он осмотрелся вокруг: в тёмном помещении библиотеки никого не было. Смотритель, уверенный, что мальчики не украдут ни одной книги и не станут прятать их в своих комнатах или продавать на улицах города, вышел за стаканом воды. К тому же они сидели за самым дальним столом, который плохо просматривался из центра помещения. Сама идея заняться этим тут весьма будоражила разыгравшееся воображение, посылая колюче-сладкие импульсы по всему телу. И он ещё активнее и наглее стал елозить ногой. Рука со стопы двинулась выше, приподнимая ткань и прокладывая непрерывную дорожку тягучих следов по обнажённой коже. До сих пор так ни разу и не взглянув на Томми, Адам как можно глубже протиснулся горячей ладонью между тканью и кожей по тыльной стороне ноги и резко проехался вниз, притормозив на лодыжке и перехватив её в замок. Всего лишь незатейливое прикосновение к его ноге, а Томми просто подскачил от внезапного толчка пульсирующего возбуждения в паху и едва не задохнулся от неожиданности, будто разом выкачали весь воздух из лёгких. Переведя дух, Томми съехал на самый краешек стула, упершись ногой наугад куда-то в бедро Адама. Но тот внезапно отклонился, заставляя его чуть не упасть, потеряв равновесие. Томми зажмурился, отчаянно надеясь, что Адам не разозлился, и уже открыл было рот, желая извиниться за свою глупую несвоевременную настойчивость, когда Адама напротив вдруг не оказалось, а стул под ним отодвинули немного назад и из-под стола на него уставились голубые глаза. - Это будет быстро и грязно, - страстно произнёс Адам. – Но тебе, похоже, просто жизненно необходимо немного внимания. - Что..? – застигнутый врасплох, Томми не успел задать свой вопрос, как с застёжкой на поясе стремительно разделались и второпях рывком стянули с него штаны, освобождая порядком возбуждённую плоть. Губы Адама, сомкнутые на головке… Томми казалось, ему в один миг снова перекрыли весь кислород. С широко распахнутыми глазами он, как рыба, хватал воздух ртом, до спазма в горле пытаясь дышать. В немом всхлипе, голова бессильно упала на высокую спинку стула; казалось, Адам проглотит его целиком. Томми только слышал о минете, но ни разу в жизни не пробовал. Все слухи и сплетни не шли ни в какое сравнение с тем, что он сейчас испытывал. Он утопал в новых ощущениях: находиться внутри горячего и влажного рта, ежесекундно чувствовать дразнящий язык, кусать губы от скольжений по всему стволу и непристойных посасываний. Он только мельком глянул вниз на затылок, быстро движущийся между его коленок, и инстинктивно попытался развести ноги шире, но, чёрт, штаны не позволили, а любые другие попытки дёрнуться пресекал Адам, крепко державший его на одном месте, ускоряя темп и усиливая давление, играя языком, обрисовывая каждую венку и каждый изгиб. Бешенный стук сердца глухо отдавался в ушах. Томми обеими руками схватился за стол, в поисках опоры, и, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не издать ни звука, почти жалобно пискнул, изливаясь в коварный бесстыжий рот. Наверное, следовало бы предупредить Адама, но он не успел, он не думал, что это так скоро закончится. Хотя, да, Адам же сказал, что всё будет быстро. Тем не менее, этого «быстро» было вполне достаточно, чтобы сейчас у Томми в сознаниии царил чёрно-белый шум, а в голове – пустота. Адам сам аккуратно оправил Томми одежду, заботливо застегнул пуговку на поясе штанов и соскользнул под стол. Адам смирно уселся на своё место, закрыл книгу и стал собирать исписанные нотные листы. А у Томми перед глазами плясал безумный хоровод: комната вертелась в разные стороны, голова кружилась, сердце грохотало, ноги казались ватными… а тут ещё эта мысль: «Адам же всё проглотил» …и к хороводу добавился стыдливый жар. Томми даже порывался спросить об этом, но будто разучился говорить, когда их взгляды встретились. - Нам пора идти. Уже поздно, - тихо сказал Адам. Томми только заторможено мотнул головой. Вряд ли он смог бы сейчас встать, из него в буквальном смысле высосали все силы. - С тобой же всё хорошо? – усмехнулся Адам, наблюдая, как он постепенно возвращался в реальность. Томми довольно хихикнул с улыбкой разомлевшего кота на лице, и это был самый идиотский ответ, какой только можно было выдумать, он знал это. Но Адам сам рассмеялся и сверкнул озорными глазами. Тут дверь в библиотеку открылась, и послышались шаркающие шаги синьора Иванти. - А, мальчики, вы ещё здесь. Я уже должен всё тут закрывать, понимаете. А вам уже нужно в постель. Томми охотно согласился с синьором Аванти, потому что сейчас постель казалась, как нельзя кстати, и под заливистый смех Адама лениво поднял вверх большой палец. Старый библиотекарь, не обращая внимания на допоздна задержавшихся посетителей, суетливо занялся их книгами, осматривая и проверяя их перед тем, как поставить обратно на полку. Адам быстро сгрёб в кучу все бумаги - и свои, и Томми - и, подхватив их со стола, практически стянул Томми со стула, прижав к себе льнущее тонкое тело, и они вместе двинулись к выходу. Они молча брели по опустевшему к ночи длинному коридору, медленно ступая шаг за шагом, не торопясь и всячески оттягивая тот момент, когда, стоя на лестничном пролёте, им придётся пожелать друг другу спокойной ночи. Сейчас Томми, как никогда, близко чувствовал тесную связь с Адамом. После смерти родителей и сестры он подсознательно всегда стремился ни от кого не зависеть эмоционально, но, несмотря на это, уже прекрасно осознавал, что безвозвратно влюбился в Адама, позволяя ему творить с собой всё, что угодно, открывать для него мир новых и удивительных ощущений. Но ведь сам Томми ещё ни разу не дарил Адаму эти удивительные ощущения. В первую ночь всё было слишком спонтанно. В следующий раз Адам сделал всё, чтобы он получил небывалое наслаждение, но сам отказался, сославшись на болезнь и усталость, что, наверное, было правдой. Сегодня было ЭТО в библиотеке, но он даже не остался рядом, когда всё завершилось. Почему? Казалось, он даже не думал о том, чтобы получить то, что подарил сам. Томми уже грустил, когда они дошли до лестницы. Через минуту они должны будут расстаться и разойтись по своим комнатам. - Хочешь, чтобы я поднялся к тебе? – севшим от переизбытка эмоций голосом спросил он, глядя прямо глаза в ожидании такого желанного ответа. – Мы могли бы продолжить то, что ты начал в библиотеке. - Что я начал? – фыркнул Адам, приобняв Томми за талию. - Да, - краешками губ улыбнулся Томми. – И это было невероятно. - Думаешь? – глаза Адама заблестели. – Пф, и это только начало. - Тогда забери меня к себе наверх, - пылко заглядывая Адаму в лицо, попросил Томми. – Покажи мне всё. Научи меня. На секунду взгляд голубых глаз вспыхнул огнём, но тут же, будто наткнувшись на непреодолимую преграду, потух, а глаза потускнели. - Аморе, я не могу сегодня. Мне надо отдохнуть… мой голос, и дебют приближается… Томми отступил на шаг, высвобождаясь из обнимавших его рук. - Я не понимаю, - в растерянности тихо произнёс он. Горы сожалений и реки боли на подступах к неизбежности. Адам всегда знал, что рано или поздно, но это случится... - Сегодня не лучший момент, Томми. Правда, не сейчас… - А когда? – в отчаянье спросил Томми. Адам только собирался что-то ответить, как послышались скрежет замка и скрип больших парадных дверей консерватории. На дворе стояла полночь. Кто мог так поздно приехать? В холле появился взволнованный маэстро Дюранте, на ходу приветствуя какого-то мужчину с ребёнком. Их пару минут назад впустил привратник. Мальчик был совсем маленький, не больше лет семи от роду, и крепко держал отца за руку. Разглядев его, Томми начал догадываться, что происходило у них на глазах. Ходили слухи, что в самой консерватории, где они жили, стали практиковать кастрацию. Дюранте коротко пожал руку отцу и, присев на колено, заговорил с мальчиком. - Что, чёрт возьми, происходит? – в недоумении прошептал Адам. - Думаю, они собираются его кастрировать. - Что? – Адам весь взвился в гневе. – Что ты сказал? Удивлённый такой реакции, Томми недоумевал, почему он был так зол, откуда столько скорби и печали в один момент появилось в глазах Адама. - Его сделают кастратом, наверное, - объяснил Томми. – Айзек как-то сказал, что наша консерватория будет иногда проводить такие операции. - Здесь? – голос Адама дрогнул. - Ну, да. - Томми утвердительно кивнул. - Некоторые консерватории уже это делают. Специально, чтобы операции не были такими… - он запнулся, заметив, что Адам его больше не слушал, -… опасными… - неуверенно закончил он. Адам, как прикованный, с балкона наблюдал за тем, как Дюранте уводил мальчика и его отца вглубь тёмной галереи. Тревога на сердце Томми росла с каждой секундой при виде такого Адама: замершего, как статуя, с застывшей гримасой боли на лице. - Адам, - он протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но тот лишь шарахнулся от него в сторону. - Прости, - голос прозвучал отстранённо и почти безжизненно. – Я пойду...прилягу. Томми ничего не понимал и от этого чувствовал себя ужасно глупо. - Спокойной ночи. Он не успел ничего ответить: Адам уже поднимался вверх по лестнице. Он проводил взглядом его удаляющийся силуэт, пока тот не скрылся за широкими дверями, и он неохотно побрёл вниз в свою комнату. Он знал, что Адама взволновала эта новость о кастрации, но он не совсем был уверен, что правильно понимал, почему. Адам любил петь, это и была его жизнь. Разве не поэтому он подвергся операции? Разве он не был слишком мал, чтобы помнить всё это? Томми читал в книгах об этой процедуре и был в ужасе от того, что узнал, но он принял её как жертву ради любви к музыке. Разве не так было с Адамом? *** Адам объявился две ночи спустя. Томми нашёл его в одном из музыкальных классов, настолько погружённым в свои раздумья, что тот даже не заметил приближающиеся шаги. Он присел рядом на диван и, не произнося ни звука и даже не касаясь Адама, замер в ожидании. За эти пару дней он тысячу раз останавливал себя, чтобы не броситься на его поиски по всему верхнему этажу, но на него нельзя было давить, хотя и до безумия хотелось, чтобы Адам поговорил с ним. - Мне было одиннадцать, когда всё это случилось, - казалось, уже прошла целая вечность, прежде чем Адам, наконец-то, вымолвил хоть слово. – Я запел, наверное, раньше, чем научился говорить, и пел везде, куда бы ни пошёл. И люди меня всегда хвалили, и, естественно, мне это очень нравилось. И сейчас тоже нравится. Но тогда я был всего лишь ребёнком. Как же можно было не похвалить маленького мальчика с красивым голосом? Правда, тогда я даже не задумывался об этом. Я просто любил петь, и всё. Однажды мы с мамой пошли на рынок, и пока она выбирала фрукты, я, как всегда, напевал что-то себе под нос. Торговец фруктами услышал и поинтересовался, не думали ли мои родители сделать из меня настоящего певца. Ну, мне было всего лишь одиннадцать, и я абсолютно не думал ещё, что буду делать, когда вырасту. В итоге, вечером он пришёл к нам домой и попросил спеть для него. Он назвал это прослушиванием и был очень впечатлён моим голосом и моим диапазоном и особенно тем, что я был самоучкой. Он рассказал родителям про консерватории и мальчиков, которые обучались там под руководством профессиональных композиторов и бывших оперных певцов. Он считал, что я смогу быстро добиться успеха и стать известным, но с решением он торопил, потому что я уже был близок к возрасту, когда мой голос бы изменился навсегда. Для меня тогда весь этот разговор был пустой болтовнёй, и, поскольку я был достаточно непоседливым ребёнком и, как мне казалось, только мешал, меня попросили пойти в свою комнату. А на следующий день родители усадили меня и серьёзно спросили, чем я хочу заниматься по жизни, а у меня не было ответа. И когда они спросили, не захочу ли я петь профессионально и стать знаменитым певцом, я тут же без раздумий сказал «да». Мне казалось, это будет так здорово петь всю жизнь. Но от меня требовалась какая-то жертва, потому что в двенадцать лет было бы уже поздно, я бы потерял и мой голос, и шансы на хорошее будущее. Мне должно было исполниться двенадцать через восемь месяцев, и я не хотел меняться, поэтому я согласился на всё, лишь бы всегда петь. В тот же вечер у нас дома объявился местный деревенский цирюльник. Я этому очень удивился, потому что с моими волосами всё было в порядке, и я искренне не понимал, зачем он пришёл именно ко мне. Помню, как мама и папа заметно нервничали весь день, а потом сказали, что мне нужно сделать орхидектомию, то есть кастрировать. Я не знал тогда значения этих слов, но они звучали, как что-то очень важное, к тому же мои родители сами устроили всё это, и я им доверял. Мне дали целую кружку вина. А я всегда так хотел его попробовать. На вкус оно оказалось просто жутким, и я только из вежливости выпил всё до дна. Я только потом узнал, что в него добавили опиум, чтобы усыпить меня. Мои глаза начали слипаться буквально через пару минут, но я видел, как отец вместе с цирюльником принесли в комнату большую жестяную ванну, наполненную водой. Мама начала меня раздевать, а я не хотел мыться и сказал ей об этом. Но она настаивала, что это было очень важно, и надо было всего лишь пару минут потерпеть, и после я смогу поспать. Вода была совсем холодной, и я всё время пытался вырваться, но меня удерживали сильные руки. Мне стало до ужаса страшно, и я постоянно молил маму отпустить меня. Я даже не заметил, как цирюльник опустил в воду нож. А потом что-то схватило меня там внизу, и через секунду - такая острая боль, пронзающая боль, просто насквозь, так, что мой мозг оцепенел. Я закричал. И кричал и кричал, когда, даже в бреду от опиума, увидел эти руки, все в крови, с огромным ножом, и потом этот маленький бледный кровоточащий кусочек плоти. Вода в миг стала алой. Было столько крови. И столько боли. Они должны были бы надавить на мою сонную артерию, чтобы я отключился, но они об этом забыли. И вода должна была быть тёплой, а не холодной, чтобы облегчить боль. Просто чудо, что я не умер от кровотечения или инфекции. Это часто случается после такой операции. Ты, наверное, читал об этом. Я помню, как меня вытянули из ванны, и я увидел, как кровь струйками стекала у меня между ног. Я был в ужасе, я думал, что умираю. Мама пыталась заставить меня выпить ещё вина с опиумом, но я выплёвывал его, и кричал, и плакал, я до смерти был напуган... А потом надо было ещё наложить шов. И снова эта жудчайшая боль. И я отключился. Я не смог больше это выдержать. Адам замолк, пытаясь совладать с эмоциями. Томми тоже молчал, стараясь уложить в голове всё, что услышал. Он ждал, когда Адам сам продолжит. - Я не понимал тогда, что они имели в виду, говоря о какой-то жертве. Я просто хотел петь. И я знал, что для этого мой голос не должен был измениться. Я сам не должен был измениться. Вся моя жизнь вертится вокруг пения, и я уже не могу повернуть обратно. Никто не рассказывал мне о физической боли и унижении, которое придётся вынести. Никто не предупреждал о пренебрежительных насмешках, о подлых комментариях в мой адрес о том, что я монстр, уродец, преступление портив самой природы. Никто не упоминал об абсолютном призрении со всех сторон после кастрации. Всем известно, что такое кастрат. Кастрированный. Неполноценный. Лишённый мужского достоинства. Я никогда не стану настоящим мужчиной. У меня никогда не будет детей. Да я даже бороду не смогу отрастить и у меня никогда не будет волос на теле, как у любого нормального мужчины. Если я потеряю свой голос, я останусь просто евнухом. Адам горько улыбнулся. - Ты читал книжки по истории… Знаешь, в древние времена мужчин делали евнухами, чтобы те рабски прислуживали своим хозяевам. Кастраты, по сути, от них ни чем не отличаются. Нас просто возвели на золотой пьедестал. Я пою для аристократов, которым просто нравится в списке своих гостей иметь и кастрата. И мужчины, и женщины соперничают друг с другом, кому первым удастся затащить меня в постель, чтобы потом хвастаться перед всеми, как они поимели кастрата. И да, мне приходиться играть в эти игры, потому я что завишу от этих хищников из высшего общества. И да, они все мне безразличны. Как, на самом деле, и я – им. Но мой голос чист и прекрасен – они как раз успели во время с операцией! – и только это важно в этом мире. Меня изменили физически, изуродовали ради их искусства. Меня принесли в жертву ради их развлечения. И они продолжают делать это и с другими мальчиками, с другими детьми, даже намного младше, чем был я. Адам плотно сжал губы и снова замолчал. Пока он рассказывал, Томми не проронил ни слова, будто сам окунулся в бездонный океан его мучительных воспоминаний. Он не мог представить себе эту боль, физическую и эмоциональную, этот жуткий страх, и страх не только перед самой кастрацией, но и боязнь того, что всё было зря, если в голосе произойдут хотя бы малейшие изменения. Он очень сопереживал маленькому Адаму, которым манипулировали свои же родители, скрывшие всю правду и вынудившие сделать то, чего он не хотел, ради славы. Всего лишь ради того, чтобы петь. Томми бережно кончиками пальцев коснулся холодной руки Адама. Он едва решился на это, опасаясь, что тот снова закроется от него. Но в ответ ощутил, как крепко сжали его влажную от волнения ладонь, и Адам снова заговорил. - Дело не в том, что я не хочу быть с тобой физически, - Адам по-прежнему не смел поднять глаза на Томми. – Я боюсь. Я боюсь того, что ты можешь сказать или подумать. Я боюсь увидеть твоё выражение лица, когда ты сам увидишь, что они сделали. Когда ты увидишь, что я – урод, неполноценное существо с отрезанным куском плоти. Если ты посчитаешь всё это отвратительным и не захочешь больше быть со мной… я не знаю, сумею ли вынести это. - Но ты же был с другими, - тихо произнёс Томми. – Они же всё видели. - Но только ты важен мне. И, если честно, - Адам сделал глубокий вдох, – это до смерти пугает меня, - выдох. Сердце Томми щемило от такой неприкрыто-болезненной честности. - Я никогда в жизни так сильно не осознавал себя уродом, как в те моменты, когда я с тобой. Но я не говорю это, чтобы тебе сделать больно, и ты не должен себя ни в чём винить. Это мне стыдно. Томми знал, что никакие слова сейчас не помогли бы, и просто молчал. Теперь, когда он понимал, почему Адам каждый раз отказывался от его ласк, он чувствовал себя полным дураком. Причина была гораздо глубже, чем ему казалось, и сердце надрывалось от того, что перед ним больше, чем перед кем-либо, Адам стыдился себя самого. Томми встал. Помедлив пару секунд, Адам, наконец, взглянул на него и нерешительно поднялся с дивана. Молча, не разжимая пальцев, Томми несильно потянул его за руку, побуждая следовать за собой прочь из класса, мимо библиотеки, через галерею, по тёмному коридору в спальню. Они сидели на кровати у камина, и Адам, окружённый ярким светом от жёлтых отблесков огня, казался настоящим ангелом, неземным и прекрасным. Это завораживало Томми, и он, наверное, мог бы часами любоваться этим волшебным зрелищем. Но в полных грусти голубых глазах застыл немой вопрос. Томми стянул свою рубашку, и, отбросив её в сторону, подсел ближе. Адам весь дрожал, но не отстранился, когда чуткие руки медленно, будто резкие движения могли спугнуть, приподняли края теперь уже его рубашки и потянули вверх через голову, помогая высвободиться из неё. Томми на секунду замер, прислушиваясь к дыханию напротив, и не отводя от Адама глаз, поднялся, расстегнул пуговицы на поясе штанов и позволил им упасть на пол. Он стоял в полумраке комнаты, полностью обнажённый, открытый душой и телом перед ним. Он переступил через ворох одежды и подался вперёд, но Адам испуганно покачал головой и тут же, как от огня, отпрянул от прикосновения к оголённой груди. Не позволяя Адаму всё больше утопать в своих страхах, не думать, а просто чувствовать, Томми бережно взял его лицо в свои раскрытые ладони и со всей нежностью, переполнявшей его душу, поцеловал; провёл большими пальцами по высоким скулам и ободряюще улыбнулся. Томми видел, как в его глазах сражались глубоко уязвлённое чувство собственного достоинства и ранимая необходимость в вере и любви. - Верь мне. Пожалуйста, - шёпотом произнёс он. И Адам едва заметно кивнул. Всё ещё колеблясь, он сам расстегнул пояс, стараясь смотреть куда угодно, только не на Томми, и лёгкая ткань, падая вниз, соскользнула с узких бёдер по ногам на ковёр. Отчаянно пряча взгляд, он присел на самый краешек кровати и весь съёжился в сплошной комок нервов, будто в попытке с головой укутаться в невидимое защитное одеяло. Томми осторожно приобнял сгорбленные плечи, подталкивая лечь на подушки. Он кожей ощущал, как был напуган Адам, словно эта маленькая, лихорадочно пульсирующая венка у него на шее. И всё, чего хотел Томми – это забрать его страх навсегда. Если только Адам позволит. Нежные пальцы на щеке, мягкий губы на шее, горячая ладонь на груди и ласковые руки на талии, тёплое дыхание там… внизу… Лежать на спине, натянутым как струна, едва дышать от прикосновений, отчаянно всматриваясь в пустой потолок, и ждать. Адам ждал неминуемого приговора. Томми застыл и, вскинув голову, взглянул на Адама. Его глаза казались стеклянными, лицо - отрешённым, а кулаки судорожно сжимали белые простыни. Томми соскользнул ниже и лёг у ног Адама, устроившись подбородком на его бедре. С замиранием сердца он просто смотрел. Пенис Адама был вполне хорошо сформирован для человека, которому не суждено было достигнуть половой зрелости. Ровный, гладкий, с крупной головкой, прикрытой складками тонкой кожи, и безучастный сейчас орган недвижно лежал, немного свисая между напряжённых ног, прикрывая собой позорные увечья. Он был великолепен безусловно. Томми трепетно нравилось то, что он видел. Достоинство. Нежную плоть хотелось целовать, холить, ласкать и лелеять, как и всё тело Адама, но эта ночь была предназначена для другого. Первое безудержно волнительное касание и бережно сомкнутые вокруг пальцы. Судорожно разведённые колени и ощущение приятной тёплой тяжести в ладони. Бархатная розовая кожа и пожизненная постыдная метка. Горизонтальный шрам был грубый и рваный, белёсого цвета с красноватыми неровными краями. Длинный толстый рубец, оставленный ножом мясника. У Томми душа болела за Адама, он всей своей сущностью хотел залечить эту рану, унять эту боль навечно. Склонившись, он с бесконечной осторожностью тронул ужасный шрам губами. Адам дёрнулся. Дрожь во всём теле и нежный утешающий поцелуй. Томми опустил голову на ноги Адаму, обнимая и укрывая собой, и прошептал: - Ты прекрасен. Глубокий вдох и тихий короткий всхлип. Томми не надо было смотреть на Адама, чтобы понять, что он плачет. Молчание. Треск дров в камине. И несмелый выдох ликования от маленькой победы, когда Томми почувствовал робкую, но такую нужную руку в своих волосах. Барьер был нарушен. Томми улыбался, переполненный счастьем и чувством гордости за Адама, за них. - Мой прекрасный Адам.