Send Me an Angel

Томми жадно вонзился зубами в ароматную свежую булку, краем уха слушая болтовню Айзека. Был полдень, и все воспитанники приюта, галдя и звучно переговариваясь между собой, обедали в столовой. Томми не особо следил за рассказом друга, он умирал с голоду, и еда в его тарелке сейчас была превыше всего. - Ну? – Айзек вопрошающе уставился на усердно жующего приятеля. Тот только одарил его безучастным взглядом и продолжил набивать рот хлебом. – Да ты вообще слушаешь меня? Томми и вправду очень старался воспроизвести в голове последние пять минут, чтобы вспомнить, о чём шла речь. Глядя на это почти по-детски озадаченное лицо, Айзек только вздохнул, задумчиво покачал головой и потянулся за стаканом с водой. Увы, но и он не порадовал - он оказался пуст. - Эй, Глори, - девушка равнодушно обернулась на голос, раскладывая выпечку на другом конце стола. – Можно мне ещё воды? – спросил Айзек, указав на сиротливо стоящий на краю стола стакан. - Через минуту, - недовольно произнесла она, - если, конечно, вспомню. Бросив быстрый взгляд на Томми, она горделиво развернулась и направилась на кухню. Теперь Томми уже не чувствовал себя таким голодным, как раньше, и отложил недоеденную булку в сторону. Ему удавалось избегать кухарку по всем фронтам, даже за завтраком, обедом и ужином, уткнувшись в свою тарелку и не поднимая глаз. А Глори каждый раз заставляла новенькую служанку, свою помощницу, обслуживать именно тот ряд столов, где обычно сидел Томми. Так что с той самой ночи, когда неудавшийся любовник сбежал от неё и тайком пришёл к Адаму, они больше не обмолвились ни словом. Она ничего не знала про иную пассию Томми, но тот факт, что этот мальчишка её отверг, дал ей повод возненавидеть его на всю жизнь. Он совершенно не желал задеть её чувства и предпочёл бы просто всё забыть и жить дальше, но злопамятная Глори, казалось, затаила на него обиду. - Вот что у неё за проблема, а? - воскликнул Айзек и скосился на притихшего приятеля. – Эй, а ты даже не рассказывал, чем всё закончилось с ней… ну, той ночью. Что у вас произошло? - Ничего, - буркнул Томми, терзая вилкой остатки обеда на практически опустевшей тарелке. - Ну, она точно злится на что-то, - настаивал Айзек. – Что ты там утворил? Тебя стошнило прямо на ней, да? Ну, может, ты вырубился в самый важный момент? Или назвал её чужим именем? - Нет, ничего подобного, - резко ответил Томми. Господи, ну почему Айзек не может просто оставить его в покое? - Ооу, - вдруг осёкся Айзек. – Я понял. Ничего не произошло, буквально. Вот чёрт! - Давай оставим это. - Ну, тогда неудивительно, что она так рассердилась. - Забудь об этом. - Да ты уснул, да? – не унимался Айзек. – Ты был мертвецки пьян. Оно и не мудрено. Эй, тут нечего переживать. С такими девушками, как Глори, достаточно всего лишь извиниться, и она снова вся твоя, - он ухмыльнулся со знанием дела и решил приободорить приятеля. - А ты подари ей цветы или что-нибудь такое. Она точно даст тебе второй шанс. - Чёрт! Айз, да хватит уже! - неожиданно громко рявкнул Томми. Улыбка в миг исчезла, и лицо Айзека вытянулось от удивления. Томми в тот же момент пожалел, что накричал на него. Мальчики, сидевшие рядом, начали оглядываться на них в надежде поглазеть на крупную ссору, но вместо этого они наблюдали, как Томми весь сжался, пригнул голову и от волнения начал грызть ноготь на большом пальце. Смятая салфетка полетела в тарелку от мясной похлёбки, и Айзек вальяжно откинулся на спинку стула. - Сутан как-то упоминал, что ты был в театре Ласкала недавно, - он решил непринуждённо сменить тему. – С Адамом. Томми пожал плечами. Хотя по воле судьбы пару человек уже были в курсе его близкой дружбы с кастратом, своему лучшему другу он почти ничего не рассказывал об этом. Не потому, что ему было стыдно, а потому, что желал, чтобы Адам принадлежал только ему. Он ни с кем не хотел делиться тем, что было между ними. Он о многом говорил Айзеку, практически обо всём, но только не об этом. Его отношения с Адамом были неприкосновенны. Это святое. Это только для него. И сейчас, когда, как выяснилось, и Айзек уже что-то знал, Томми сам себе казался жутким эгоистом. Он прямо кожей чувствовал, как пытливые глаза буравили его спину. - Ты знаешь, что делаешь, Томми? – вопрос прозвучал обеспокоенно и без капли призрения в голосе, за что Томми был очень благодарен. - Нет, - это был абсолютно прямой ответ. - И как далеко всё зашло? - Далеко. Томми, наконец, оторвался от разглядывания своих коленок и исподлобья нерешительно взглянул на друга. Тут и гадать не надо было, насколько далеко всё зашло. Настолько, что Томми влюбился по уши в этого кастрата. - Я не хочу, чтобы ты пострадал, - сказал Айзек. - Он не причинит мне вреда, - поспешил заверить Томми. - Не он. Другие. - Зачем кому-то это надо? - Томми, карьера Адама принадлежит богачам. Он – их. По крайней мере, они так считают. И каждого, кто привлекает его внимание, отнимает его драгоценное время, они могут уничтожить одним щелчком. Тем более, если этот кто-то из низшего класса. Они никогда не примут тебя. Да и среди обычных людей он многим кажется ненормальным. И плюс ко всему этому, он ещё и гей. А тебя, милый мой, они возненавидят за всё, что будет вас связывать. Может, до него никто никогда и не доберётся, но до тебя – легко. Томми с трудом осознавал всё это. Он никогда не думал даже о возможности таких препятствий, о том, что кто-то может всё разрушить. - Со мной всё будет в порядке. - Что ещё он мог ответить? - Я надеюсь. - Прости, - сказал Томми, - что не говорил тебе ничего раньше. Айзек с улыбкой отмахнулся. - Я всё понимаю. Ну, теперь хотя бы ясно, почему твоё настроение постоянно менялось с тех пор, как он – это Адам - здесь появился. Слушай, а я всё ещё могу попробовать подкатить к Глори, как думаешь? - Ну, она никогда тебя особо не жаловала… - Ха, вот увидишь, Томми, я просто до смерти очарователен с девушками! - Кто это сказал? – усмехнулся Томми. – Да ни одна девушка такого не скажет. - Все они так считают, - смешно задирая подбородок, заявил Айзек. – Да я вообще любимчик дам, и Глори тоже пала под моими чарами. - Ну, да, конечно. Поэтому она до сих пор не принесла тебе воды, - Томми подбадривающе похлопал друга по плечу. - Вот чёрт, - Айзек взглянул на свой по-прежнему пустой стакан и тихо выругался. *** Угловатое зеркало, что висело на дальней стене, было маловато размером, чтобы увидеть себя во весь рост, но Томми знал секрет: если стать на носочки и, как будто заглянуть в него сверху вниз, будут видны даже кончики пальцев на ногах. Он так и поступил. Приосанившись, он оценивающе посмотрел на своё отражение. Он впервые в жизни примерял дорогой костюм, приготовленный специально ради такого случая, и с трепетом в душе ждал, когда же, наконец, увидит Адама на большой сцене. Этим вечером Адам давал дебютный концерт, и Томми всем своим существом безумно переживал за него и беспокоился. А ещё он впервые шёл в оперный театр, да к тому же один. И это тоже было очень волнительно. Одним словом, сейчас он жутко нервничал, но выглядел в обновках превосходно. Одежду такого качества он никогда не носил и едва ли сможет позволить себе в будущем. Когда днём он вернулся после занятий в свою комнату, все эти красивые вещи уже дожидались нового хозяина в шкафу, на столе лежал подписанный именной пропуск в театр, а улыбка радостного Адама не знала границ, когда Томми рассказал ему о беседе с маэстро Дюранте и о том, что он точно придёт на его выступление. Томми в последний раз взглянул на себя в зеркало, расправляя складочки на камзоле, пригладил непослушные волосы и сделал глубокий вдох. Он хотел прийти в театр, как можно раньше, и занять самое лучшее место у сцены. Ну, или как можно ближе к ней. Музыканты оркестра, конечно, обругают его, когда он будет протискиваться среди них и множество инструментов, чтобы встать у самого-самого края по самому-самому центру, но Адам непременно должен его видеть. Томми уже не мог дождаться начала. Он не слышал этот пленивший его голос с того дня, когда они с Айзеком тайком пробрались на репетицию кастратов. Адам обычно не пел вне занятий. Он частенько мурлыкал себе что-то под нос, но никогда в полную мощь, чтобы давать связкам отдохнуть. Томми мог бы подслушивать, стоя за дверями во время его уроков, но он боялся попасться на глаза маэстро Вэрди. У Адама хватало и других забот, чтобы ещё тревожиться о вражде между другом и преподавателем. Томми смахнул последние пылинки с новёхоньких туфель, на ходу снова бросил взор на зеркало и покинул комнату. Ему полагалось ехать в театр в экипаже, но он отказался. Он любил пешие прогулки, особенно летними вечерами, когда природа остывала от дневной жары, и вокруг становилось очень тихо. Возможно, этим осенним вечером на обратном пути в консерваторию и Адам прогуляется с ним, если, конечно, его не заставят посетить приём после представления. Улыбаясь самому себе, он чуть не вприпрыжку сбежал вниз по широким ступеням и вышел на улицу. Перед огромным белым зданием театра уже толпилась непроглядная уйма народа, все толкали друг друга и каждый хотел побыстрее зайти внутрь. Очевидно, Томми был далеко не единственным, кто решил приехать заранее. Как бы там ни было, он проскользнул в толпу и тут же попал в бурлящий и хаотично движущийся вперёд поток из живых тел. Но не прошло и минуты, как его вынесло прямиком ко входу. Он назвал своё имя, показал пропуск и, наконец, вздохнул с облегчением, когда оказался в большом фойе. Не было ничуточки сомнений, что маэстро Дюранте внёс его в список приглашённых, но в последнюю секунду маленькая часть его всё же запаниковала. И, слава богу, зря. Однако, всё это уже не имело никакого значения: теперь он был внутри, окружённый шумом, людьми, пурпурными убранствами и богатой позолотой. Голова кружилась. Сердце усиленно билось. Переполненный эмоциями, Томми стремглав бросился в главный зал театра с намерением занять самое лучшее место. Уворачиваясь от людей и локтей, стараясь не задеть карточные столы и раскладные стулья, он пробирался вперёд. Теперь он видел, где именно должен стоять: в самом первом ряду, рядом с оркестром. Тут Адам непременно его заметит. Непослушные ноги едва не срывались на бег, пока он не встал, как вкопанный, коснувшись немного влажными от волнения ладонями деревянной сцены. Он был доволен собой. Теперь можно было спокойно всё тут осмотреть. Огромный канделябр, что свисал над головами, весь мерцал, казалось, тысячами зажжённых свечей. Их пламя отражалось от всех позолоченных поверхностей и потолок будто полыхал в огне. Ложи, пустые в его первый тайный визит сюда, были переполнены пышно разодетыми людьми. Партер быстро заполнялся вновь прибывающими зрителями, приветствующими один одного друзьями, важно расхаживающими мужчинами, старающимися произвести впечатление на дам. Здесь было гораздо более шумно, чем он предполагал: много смеха, много выпивки, много флирта и оркестр, мирно настраивающий свои скрипки, флейты и валторны. Он знал, что голос Адама сильный, и только надеялся, что он окреп настолько, что пробьётся сквозь этот хаос. После часа ожиданий и предвкушений в зале появился важный, как индюк, маэстро Верди и встал перед музыкантами, готовыми вступить по первому мановению дирижерской палочки. Гул толпы немного поутих, когда занавес поднялся, и Адам сделал несколько шагов к центру сцены. Взгляд Томми тут же оказался прикован к его статной фигуре: с густо подведенными чёрным глазами, румяными щеками и блестящими алыми губами, облачённый в насыщенно бордовый бархат и чёрный хлопок, в высокой шляпе с перьями на голове. Томми видел всякого Адама почти ежедневно, но узреть своими глазами такое прекрасное создание едва ли был готов. Адам запел, и божественные звуки воспарили к небесам. Абсолютная красота чистого голоса и манеры Адама преподносить себя слушателю ошеломляли и повергали в ступор, а сердце Томми распирало от гордости и восхищения. До Томми всё чаще и чаще доходили слухи о беспощадной безжалостности зрителей театра Ласкала и, по правде, он места себе не находил целый день в переживаниях за судьбу Адама. В голове мелькали ужасные картинки возможного провала, когда, освистав, в него могли начать кидать всё, что попадалось бы под руку, или, и того хуже, никто совершенно не замечал бы его присутствия на сцене. И сейчас, стоя в самой гуще событий, в какое-то мгновение Томми показалось, что ему действительно было, о чём беспокоиться. Публика не сразу отреагировала, когда Адам запел, но его вступительные ноты были такими мощными, что с лёгкостью сумели прорезаться сквозь не прекращавшийся гул толпы перед ним. Он заставил их слушать и слышать, смотреть и видеть, и отвечать. Никто не смог остаться равнодушным. И вскоре Адам завладел этой сценой, завладел этой публикой подобно тому, как уже владел сердцем Томми. Адам словил его упоенный взгляд и медленно подошёл к краю сцены. Они стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, глаза в глаза, и Адам пел только для него. Со счастливой улыбкой на губах Томми просто сиял и светился от радости за друга. Он, не задумываясь, прижал свою горячую ладонь к сердцу, давая понять, для кого оно бьётся, на что Адам выразительно подмигнул ему и снова переключился на жаждавшую внимания публику, игриво вышагивая по сцене и дразня толпу. Томми оглянулся назад, чтобы самому убедиться, что все они – эти сотни, тысячи людей - тоже были им околдованы. Публика взревела аплодисментами, когда прозвучала финальная нота. Капризные зрители так расщедрились на одобрительные возгласы и комплименты, что, казалось, лопнут барабанные перепонки. Громкий рёв толпы эхом разносился по всему залу и разгонял эшелоны мурашек по всему телу, от самых кончиков ушей до самых кончиков пальцев на ногах. Адам сдержанно поклонился, послал в народ воздушный поцелуй и с чувством собственного достоинства удалился со сцены. Томми же не мог нарадоваться таким приёмом. Карьера Адама официально началась, и это был отличный старт, Италия его приняла, и Опера его признала. Теперь для него охотно распахнуться двери любых театров мира. Но от этой, вроде бы, чудесной мысли сердце болезненно сжалось и пропустило удар. Ведь если мир у его ног, Адаму не за чем было оставаться в консерватории. Или с Томми. Даже по правилам после удачного дебюта Адам должен был давать много концертов по разным странам и городам, чтобы каждый мог его услышать. И где же в этом всём место Томми? Он не вписывался? Он обернулся на сцену: опустевшая, но устланная охапками цветов. Оркестранты складывали инструменты и собирали ноты, зрители уже толпились возле выхода. Он знал, что после выступления Адам должен появиться на приёме в его честь, чтобы дружелюбно улыбаться богачам, которые устроят его будущие концерты и сделают его знаменитым. Томми вдруг снова почувствовал себя совсем одиноким. Набросив плащ и кутаясь в него от прохладного ветра, он покидал театр, стараясь не думать о плохом. Сейчас его переполняла безудержная гордость за Адама. Он заслуживал всей той славы и обожания, богатств и уважения, какие мог преподнести ему целый мир. А Томми просто насладится оставшимся для него временем. Может быть, когда-нибудь он увидит Адама в Венеции или Париже, может быть, даже в Испании. Он чувствовал, что стоит Адаму однажды словить удачу за хвост, его уже будет не остановить, и он превзойдёт всех. И Томми улыбался. Но улыбка потухла, когда в сознании замаячило собственное сомнительное будущее. А где будет он? Чем будет заниматься, пока Адам будет очаровывать и завоёвывать мир? Может, он будет преподавать музыку, если, конечно, сумеет хорошо выучиться? А, может... Томми так потерялся в своих размышлениях, что даже не услышал глухие шаги за спиной. Консерватория уже была в квартале от него, за поворотом, когда позади послышались голоса и язвительные смешки. - Эй, ты. Мы, случаем, не знакомы? Томми замедлил шаг и обернулся. За ним по пятам следовали три крупных парня, и их лица абсолютно не были ему знакомы. - Не думаю, - ответил он, продолжая идти вперёд. - Ну да, точно, я же знаю тебя, - сказал один из парней, самый высокий, а остальные, захихикали, поддакивая. Томми остановился и взглянул прямо в лица настигавших его преследователей. И чем ближе они подходили, тем больше он начинал их узнавать. - Не ты ли тот маленький любимчик Глори? И Томми вспомнил. Это были те жуткие дружки кухарки, с которыми они познакомились в таверне. Встретить их на улице просто так было неожиданно и подозрительно. - Наверное. – Вряд ли Томми мог сказать, что был приятелем Глори, но проще было согласиться. Иначе чтобы он им объяснял? - А я так и думал, - парень ехидно улыбнулся и переглянулся с остальными. – Тебе, кажется, не нравятся девушки, да? - Прости? – Томми был шоке. Ему, должно быть, послышалось. - Она сказала, что ты не любишь девушек, - повторил высокий, и все снова заржали. Холодная змейка страха проползла вдоль позвоночника. Было понятно, что они не случайно наткнулись на него поздно вечером. - Что вы хотите? – спросил Томми. - Просто хотим узнать, почему ты ненавидишь девушек, - парень пожал плечами. – Я хочу понять, как ты мог предпочесть парня, а не девушку? - Я не ненавижу девушек. Томми начал шаг за шагом пятиться назад. Если бы только он дошёл до ступеней консерватории, он бы мог избежать этой стычки. Он бы рванул к парадным дверям… Но парни быстро окружили его с трёх сторон, отрезая путь к безопасности. Он напряжённо замер, прекрасно осознавая, что будет дальше. - Так забавно, слышать это от тебя. Глори сказала, что ты отверг её ради этого урода, с которым постоянно ошиваешься. Томми ничего не ответил. Он смело посмотрел прямо в глаза, не желая проявлять слабость или страх. - Вообщем, я понимаю так, что ты извращенец, - продолжил парень. – И я не знаю, почему. Если ты любитель членов, выбрал бы себе хотя бы настоящего мужика, а не это бесполое существо. Недобабу. У него ж яиц нет. Все трое заржали, тыкая в него пальцами. Томми не дрогнул. Но внутри всё вскипало от гнева. - А может, - высокий смерил Томми презрительным взглядом с ног до головы, - ты боишься девушек, и поэтому трахаешься направо-налево с монстрами, чтобы почувствовать себя настоящим мужиком. Неа? - Отвали, - слова сами вырвались, Томми даже не успел подумать об этом. - Ну, не за чем быть таким грубым. Это ж тебе парни нравятся. Все трое подступили ещё ближе, надвигаясь на Томми кольцом. - Так это правда? Ты с ним спишь? Ты послал Глори ради вот этого урода? Томми по-прежнему молчал, догадываясь, что никакой ответ не удовлетворит эту троицу. Они подошли к нему уже с желанием выполнить свой умысел, и всё, что мог Томми, - это дождаться подходящего момента и улизнуть, сбежать подальше, уклониться от их хватки. - Я не понимаю, как? Да у него стоит вообще? И кстати, кто из вас девчонка? Ну, мне просто интересно, знаешь. Я не в курсе, как это всё работает. О! Он должен быть девчонкой, точно. Резкий смех пронзал слух. Эти слова об Адам будто кинжалом больно полоснули душу. Они не смели так о нём говорить. Но их было трое, а он один. Да и зачем было себя обманывать: эти трое – здоровенные и крепкие, а Томми сейчас только и мог, что снова проклинать свою худобу и вспоминать слова Айзека. Он чувствовал открытое отвращение к себе со стороны этих громил только потому, что он был с Адамом. Он давно понял, что неприятных ситуаций из-за их отношений не избежать, но не думал, что так скоро. Без предупреждения двое, стоявшие позади, схватили, заломали ему руки, и потащили в первый же переулок подальше от большой улицы. Томми успел закричать, прежде чем грубая рука до судрог зажала ему рот. Они остановились в какой-то тёмной подворотне, где не было ни души поблизости, где их никто не видел, и никто не смог бы вмешаться. Томми бросили на землю, и чьи-то колени упёрлись ему в грудь. Тем двоим пришлось практически сесть ему на плечи, что бы прекратить попытки вырваться. Он видел глаза высокого парня, блестящие от злобы, и не мог понять, почему его предпочтения, какими бы они ни были, имели такое значение для этих людей. Беспомощно барахтаясь на грязной земле в разорванной в клочья одежде, он отбивался и брыкался, изо всех сил пытаясь высвободиться, но тщетно, все трое были гораздо сильнее и больше его. - Раз ты любишь монстров, мы поможем тебе стать таким же. Вот теперь, когда один из парней схватился за нож, Томми по-настоящему испугался и запаниковал. Его намерения были яснее ясного. Томми пытался кричать, надрывая осипшие связки, так, что болело горло, но едва ли его кто-то слышал. Ему снова зажали рот и намертво придавили к земле. - Я бы на твоём месте не сопротивлялся, - тот, самый высокий демонстративно размахивал резаком. – Мы бы не хотели оттяпать не то. Томми в ужасе безмолвно закричал от одного только ожидания боли, когда увидел, как длинный тонкий нож опустился ему между ног. Сначала жгучий холод на коже сбил с толку, но через секунду он задохнулся от настигшего ощущения. Ледяное острие насквозь пронзило его плоть. Все нервные окончания, будто сплетённые в единый шар, взорвались, разрывая тело на мелкие кусочки. Он умудрился мельком взглянуть вниз. Его, казалось, пригвоздили: нож прошёл насквозь, и он ощущал, как кончик лезвия упирался в землю. Он изо всех сил старался не шелохнуться, чтобы нож не сдвинулся ни на миллиметр. Его мутило, к горлу подкатывала тошнота, липкий влажный пот стекал по лицу. Или это были слёзы? Он задыхался от боли и вот-вот мог потерять сознание. Лезвие расплывчато пронеслось где-то перед глазами и снова вонзилось… Горло тисками сдавили хрипы, а в лёгких не осталось воздуха, чтобы даже пытаться кричать. Он чувствовал, что лежал на влажной траве, в луже, и понимал, что это кровь. Его собственная кровь. И он просто-напросто умрёт от потери крови, если… Нож снова достали… его дико трясло, но сил даже чувствовать больше не было. Он молча поднял глаза в ночное небо, когда его, держа за руки и ноги, куда-то отнесли и бесцеремонно швырнули на холодные каменные ступени. Он слышал, как быстро удалялись их шаги. Его оставили в покое. Сознание вдруг расслабилось. Только где-то далеко раздался звук открывающейся тяжёлой двери… за ним последовал обеспокоенный голос… очень похожий на голос маэстро Дюранте… и дальше - кромешная тишина.