Send Me an Angel

Несколько дней Томми провёл в беспамятстве, то приходя в себя и снова отключаясь, то проваливаясь в беспокойный сон где-то на границе с реальностью и миром грёз. Глубоко в голове, как в тумане, порой звучал заботливый голос Дюранте, врывались в сознание слёзы и извинения Адама. Айзек, кажется, приходил и, как обычно, рассказывал все новости и слухи консерватории. И был ещё какой-то голос, совершенно чужой, доносящийся как из тоннеля. Он говорил, что нож был грязным и понадобиться не один день, чтобы заражение миновало. Томми не мог сообразить, о чём шла речь, какое заражение, почему возле него неизменно кто-то находился. И почему ему постоянно было жарко? Время от времени знобило, но температура не спадала, отчего он то укутывался в одеяло, то старался от него избавиться. А потом его поили чем-то горьким, и он опять засыпал. Иногда он слышал тихий голос Адама так близко, будто его губы на ушко нашёптывали самый важный в жизни секрет. Он почти не понимал смысла слов, но этот мелодичный тембр, который успокаивал и убаюкивал, он различил бы среди тысячи других. Ему даже чудилось, как Адам негромко пел, вовсе не отрывок из арии или либретто, а словно колыбельную, что-то очень личное и интимное; то, что предназначалось только ему. «Ти амо, ти амо, иль мио аморе». Слова растаяли, как только Томми открыл глаза. Это был всего лишь странный сон? Первым, что он увидел, был Адам. Он сидел на стуле возле кровати, склонившись головой на большие пуховые подушки, на которых лежал Томми. Он спал. Томми медленно обвёл затемнённую комнату взглядом и не узнал в ней буквально ничего. Она была гораздо просторнее его собственной, с широкой удобной кроватью и камином, в котором догорали угли. И тут было тепло. Наверное, в этой комнате обычно размещали больных, тех, кому необходим был покой и уход, возможно, мальчиков после кастрации… кастра-ци-и… И Томми вспомнил. От серых картинок, что хаотично замельтешили перед глазами, он сжался, превращаясь в сплошной комок нервов. Жгучая боль в паху вернулась, и нарастающий страх снова подступил к горлу. Он растерянно посмотрел на Адама. Не хотелось будить его, но и до ужаса не хотелось оставаться в одиночестве. Он вытянул руку из-под одеяла и едва дотронулся до его плеча, как Адам вздрогнул, встрепенулся, и встревоженные голубые глаза уставились на Томми. - Томми, - он заулыбнулся и выпрямился на стуле. – Граци а Дио. Я так волновался, все волновались. Теперь с тобой всё будет хорошо, - он крепко сжал ладонь Томми и поднёс её к губам. - Ты пришёл в сознание, ты проснулся, всё будет хорошо. – Он погладил раскрасневшуюся от жара щёку, убрал со взмокшего лба слипшиеся светлые пряди и с облегчением вздохнул. – Теперь точно всё будет хорошо. - Где я? – спросил Томми. - В комнате на верхнем этаже, - ответил Адам. – Маэстро подумал, что тебе здесь будет удобнее, и отдал эту комнату тебе. Она как раз немного дальше по коридору за моей. Томми только едва заметно кивнул. Он находился на этаже кастратов. На этаже, где жили только те, у кого… От этой мысли дыхание сбилось, в панике он опустил руку под одеяло и … он медлил. Там всё болело и ныло, но когда он, весь дрожа, ощупал себя между ног и ощутил, что ничего не изменилось, он почти с улыбкой на лице невольно всхлипнул. И тут же почувствовал себя виноватым. - Всё на месте, - Адам поцеловал его пальцы. – Ты был ранен, но всё твоё – по-прежнему при тебе. Чувство вины только стало сильнее, и он даже не решался посмотреть Адаму в глаза. Его, как называли этот орган многие обитатели консерватории, символ мужественности был на месте; у Адама - нет и никогда не будет. Томми был безумно благодарен богу, что он избежал этой участи, но чувствовал непременную необходимость попросить прощения у Адама. - Томми, что произошло? – Адам, наконец, задал неизбежный вопрос. – Почему? Томми вспомнил и представление в опере, и свой восторг после. Но и шаги за спиной, и ненависть, боль, холод… короткими вспышками… Его пальцы отчаянно впились в руку Адама. Душа сопротивлялась. Он не желал это помнить. - Можешь сейчас об этом не говорить, - остановил его Адам, - не надо. Но если что, знай, что я рядом. Томми осознавал, что сам навлёк на себя беду, хотя и не сделал ничего плохого. И сколько же человек знает об этом? И что он должен отвечать, если кто-то спросит? Он размышлял, что сказать, и говорить ли вообще, когда дверь открылась, и вошёл маэстро Дюранте. - О, ты уже очнулся, - с искренней радостью воскликнул маэстро. Он бросился к Томми, тыльной сторон руки касаясь его лба, щёк, проверяя, нет ли температуры. – Ну, слава богу, жар немного спал, наконец-то. Понимаю, что это совсем нелепый вопрос сейчас, но как ты себя чувствуешь? - Как в аду, - прохрипел Томми. - Боже, боже! Доктор ещё поприсматривает за тобой, но, похоже, что всё весьма неплохо и ты быстро поправляешься. Однако, пока не спадёт отёк и не пройдёт инфекция, нельзя оценить, насколько серьёзными оказались ранения. Мы даём тебе опиумную настойку, чтобы ты ощущал, как можно, меньше боли. Томми коротко кивнул, как приговора, ожидая, что вот именно сейчас и Дюранте задаст тот же страшный вопрос, что и Адам минуту назад. - Но что же с тобой случилось, дитя? - спросил маэстро с заметной обеспокоенностью в голосе. Томми прокашлялся. Он вообще не хотел говорить об этом, и уж точно не при Адаме. После всех ужасных слов о нём, Томми не мог допустить, чтобы Адам слышал эти гадости ещё и из его уст. - Всё в порядке, - прошептал Адам. Он заметил колебания Томми, и улыбнулся ему. – Я всё понимаю. - Он ласково погладил Томми по щеке и встал, направившись к выходу. Когда дверь за ним закрылась, Дюранте торопливо пододвинул стул поближе к кровати и сел. - Кто сделал это, дитя моё? Скажи мне. - Я их почти не знаю, - ответил Томми. – Я встречал их только один раз. Это друзья Глори. - Друзья нашей кухарки? – брови маэстро от удивления поползли вверх. Томми утвердительно кивнул и поведал всю жуткую историю, приключившуюся с ним. И было так правильно и естественно рассказывать маэстро о своих несчастьях, будто именно так и должно было быть всегда. Дюранте практически заменил ему отца, а сейчас ему была необходима родительская забота. Томми до сих пор так и не узнал, почему маэстро забрал его к себе и определил в консерваторию. Да откуда вообще разведал о его существовании? Этот вопрос никак не давал покоя: особенное отношение, тёплые взгляды, подаренные только ему одному, но он никогда не чувствовал себя вправе спрашивать и настаивать на честном ответе, чтобы не показаться неблагодарным. Понурый маэстро очень внимательно слушал Томми. Видно было, как ранила его эта история, но он не перебивал. Томми смутно помнил, как видел слёзы Дюранте в тот вечер, когда он нашёл его, окровавленного, на ступеньках консерватории, будто отец оплакивал сына. Но тут много сирот, чем же именно он такой особенный? Когда Томми рассказал всё, что мог, маэстро всё ещё не проронил ни слова. Он по-настоящему был встревожен услышанным и зол, но старался этого не показывать. - Я ценю твою откровенность, Томми, - наконец, решительно начал маэстро. – Знаю, тебе об этом нелегко говорить. Я обещаю разобраться с ними, я сам займусь этим. Ты не должен снова бояться. Но пока какое-то время тебе нельзя выходить за пределы консерватории, и тем более одному. Пока всё не разрешиться. Договорились? Томми был согласен на всё. Но как только Дюранте встал, он схватил его за руку, заставляя обернуться. - Что такое? Хочешь, я снова пришлю к тебе Адама? Конечно, он хотел бы, чтобы Адам был рядом, но было и ещё кое-что. - Почему я? – выпалил он. – Почему вы поселили меня в консерватории? Как вы вообще узнали обо мне? Дюранте улыбнулся ему в ответ и задумчиво опустил глаза. - Да, я ждал, что однажды ты задашь этот вопрос, - он снова сел, подозревая, что разговор будет долгим, и накрыл своей холодной, но мягкой ладонью руку Томми. – Всё очень просто. Я знал твою маму. Ещё в детстве. Мы часто играли вместе. Она была милой девочкой, любившей бабочек. Но она только бегала за ними, никогда не ловила, как остальные детей. Она всего лишь хотела с ними полетать. А когда подросла, сказала как-то, что её ребёнок будет таким же красивым, изящным и сильным духом, как её любимые бабочки. Знаешь, я бы сказал, что её желание осуществилось. Глаза Дюранте заблестели от подступивших эмоций. Он добродушно взглянул на Томми, и они улыбнулись друг другу. Томми ни разу не слышал никаких историй о детстве своих родителей. И даже никогда не спрашивал. Как, наверное, и многим другим детям, ему казалось, что они всегда были взрослыми, всегда оставались такими, какими он помнил их в своём собственном детстве. Он ни разу не задумывался о том, что они тоже когда-то были маленькими и несерьёзными. - Мы родились в небогатых семьях, даже не выходцев из среднего класса, но тогда не было такого чёткого деления между людьми, как сейчас. Или это я постарел и теперь вижу всё иначе, глазами взрослого опытного человека. В любом случае, мы с твоей мамой были лучшими друзьями, никогда ничего не делали поодиночке и куда бы не ходили, всегда вместе. Я частенько пел для неё, когда мы сидели возле реки или гуляли по берегу, а порой я взбирался на дерево и пел оттуда, а она танцевала. А потом в восемь лет меня кастрировали, и моё будущее и моя судьба были предрешены: меня отправили в консерваторию, где я и начал заниматься профессиональным пением. Вот после этого всё очень изменилось. Не хотелось расставаться с близкими друзьями, но общаться на расстоянии из года в год становилось труднее. Мы росли, приоритеты менялись… - маэстро неуклюже пожал плечами. - Так происходит, Томми. Это жизнь. Моя семья разбогатела благодаря моему голосу. А я по-прежнему, как мог, старался поддерживать общение с твоей мамой, хоть никто этого не одобрял. Понимаешь, дитя моё, мы, сами того не желая, стали представителями разных социальных кругов. А вскоре и писем от неё стало совсем мало, а потом я узнал, что она вышла замуж за твоего отца. Я, конечно же, был рад за неё и очень хотел увидеться. Неловкий, правда, вышел визит, хоть и через много лет. Твой отец отнюдь не был доволен тем, что я приехал. Но я тебя уверяю, ему не о чем было волноваться. А он, похоже, считал, что кастрат явился увезти свою детскую любовь, - от приятных воспоминаний Дюранте усмехнулся с нежностью в глазах. - Он позволил нам немного побыть наедине, поговорить, и я за это ему бесконечно благодарен. Твой отец был строгим человеком, в котором были сильны традиции, но он очень любил её. Было просто чудесно смотреть на неё после стольких лет. Она заметно изменилась, постарела гораздо быстрее, чем я. Но всё равно возраст не сумел затмить её красоту. Я всё ещё видел в ней ту же самую маленькую девочку со светлыми волосами. Она рассказала о своём ребёнке. Я действительно радовался за неё, но и беспокоился тоже. Бедность – не порок, Томми, но она никому не к лицу. Понимаешь? Я волновался, что мальчик, то есть ты, вырастет таким же бедным, как когда-то были и мы сами, как всё ещё была она. К тому времени у меня уже были неплохие сбережения, и я собирался открыть свою собственную консерваторию, так как мой голос и горло заметно потрепались за годы постоянного пения и выступлений. Я всей душой хотел помочь ей, помочь тебе, но преградой стала гордость твоих родителей. Я верил твой маме, я знал, что она позаботиться о тебе, несмотря ни на что. И я пообещал уважать её решение и оставаться в стороне, но присматривать издалека ради тебя. Я поклялся позаботиться о тебе, стать твоим опекуном, если вдруг что-то случится с твоими родителями. И вот случилось. Когда я услышал, что она умерла… - он тяжело вздохнул, - я тут же подумал о тебе. И поэтому ты здесь, Томми. Я хоть и твой крёстный отец-самозванец, если хочешь, но именно поэтому ты не будешь больше ни в чём нуждаться. А поселил тебя я вместе со всеми остальными сиротами, потому что не хотел ещё больше выделять тебя среди других мальчиков, не хотел, чтобы между вами возникла вражда. Я желал помочь тебе пережить горе и смело пойти по жизни дальше. Здесь ты был в безопасности, о тебе заботились. А когда пришло бы время, я рассказал бы тебе всю эту историю. Таков был мой план. Дюранте умолк, позволяя Томми осмыслить сказанное. Теперь всё встало на свои места. Теперь у него было почти родительское плечо, на которое можно опереться. И это был тот, кого он уважал, тот, кто уже достаточно помог. На душе потеплело. Теперь он, в роде как, был не один в этом мире. - Я скучаю по маме, - тихо, со слезами на глазах признался он и посмотрел на маэстро. - Я тоже скучаю по ней. Мне очень жаль, что её больше нет. И твоего отца тоже. Знаю, сейчас ты бы хотел, чтоб именно они были рядом, а не кто-то другой, но я... - Я рад, что сейчас вы рядом, - перебил его Томми. – Честно. Спасибо, что не бросили меня. Дюранте наклонился и поцеловал Томми в лоб. Именно так, как делала его мама. - Ты не одинок, Томми, - ободряюще сказал он. – А сейчас, наверное, всё же стоит позвать Адама. Он ужасно волновался и переживал, не отходил от тебя ни на шаг с того самого момента, как мы нашли тебя. Он очень любит тебя, дорогой мой. Слова эхом пронеслись в голове: ти амо, ти амо, иль мио аморэ. А может, Адам действительно произнёс их, и это вовсе не было последствием лихорадки? - Оу, не думаю, что … он… так… - Томми, запинаясь и застенчиво краснея, стал отрицать слова маэстро. - Нет? – переспросил Дюрансте с заговорщицкой улыбкой на лице. – Ха, спорю, что я прав. И это чувство взаимно, да? Томми с ужасом ощущал, как с ног до головы весь заливался румянцем от смущения. Дюранте был прав. - Отдохни, Томми, - сказал он, поднимаясь со стула. – С этого момента мы пошагаем по жизни вместе, си? *** Адам выглядел неуверенным и заметно нервничал, когда вернулся. Он снова присел у кровати на тот же самый стул, но глаза его блуждали по комнате, избегая прямого взгляда на Томми. Атмосфера становилась какой-то напряжённой. - Какими были отзывы? – спросил Томми, надеясь разбить неожиданную ледяную стену между ними. Но, похоже, выбрал не ту тему. - А, отзывы? - Адам замешкался. – О, отличные отзывы. Людям понравился концерт. Так что это была настоящая удача. Почему он такой пугливый? Томми не понимал, что изменилось за время его отсутствия в комнате. - А Верди доволен? – спросил он, всматриваясь в лицо Адама. Тот кивнул, плотно сжав губы. - Что такое? – невпопад спросил Томми. - Что? - Ты так ведёшь себя, будто готов сейчас же бежать отсюда. Ты меня теперь боишься или что? Ты стыдишься меня из-за нападения? - Стыжусь? Чего? Нет, я… - Мне не следовало идти одному, я знаю, - продолжил Томми. – Я должен был просто… Не знаю… я даже не остановился, когда эти отморозки заговорили со мной, но я не думал, что они нападут… Я не знал, что они намеревались… - Он замолчал, а Адам уставился на него напуганный до смерти. - Прости, - произнёс Томми, отводя глаза в сторону. - За что? – мягко спросил Адам. Томми повёл плечами. - Я всё сделал неправильно. Я не подумал. Ты разочарован во мне. - Ты всё сделал правильно, - сказал ему Адам. – Это не из-за тебя, и прошу, не смей даже так думать. Как я могу разочароваться в тебе? - Ну, ты - тут и так нервничаешь, что я подумал… - пояснил Томми, – …будто ты не хочешь находиться рядом со мной ... или я заставил тебя стыдиться. - Нет же, всё совсем не так, - Адам вздохнул и потупил глаза в пол. - Да я самого себя стыжусь, - признался он. - Это всё из-за меня, разве нет? - Адам взглянул на Томми. – Я со своим уродством и ты рядом со мной… разве не это причина тому, что с тобой произошло? Томми молчал. Он не желал ни соглашаться с Адамом, ни опровергать его слова. - Если бы я не приехал сюда, с тобой бы этого не случилось, - с грустной усмешкой на лице сказал Адам. – Если бы не я, ты бы по-прежнему тайком подсматривал за Глори. Если бы не я, ты бы не шёл один по улице поздно вечером. Если бы не я, ты бы не стал их жертвой. Ничего из этого бы не произошло с тобой. - Если бы не ты, я не узнал бы что такое любовь, - ответил Томми. – Если бы не ты, я, наверное, никогда бы не заинтересовался музыкой. Да если бы не ты, я сомневаюсь, что вообще улыбался бы хоть раз в неделю. - Любовь? – не веря своим ушам, повторил Адам. – Ты любишь меня, Томми? Чёёёрт, он не собирался признавать это так скоро. Ну, или для начала хотя бы признаться себе самому, а потом уж… - Ну, я… я без ума от тебя… - выкрутился Томми. – Ты очень милый и всё такое… симпатичный, превосходный певец… Глаза Адама заблестели, тревога заметно уменьшилась, и Томми, в свою очередь, немного расслабился. - А я, как ты выразился, без ума от тебя с того самого первого приёма в мою честь, - собравшись с духом, заявил Адам. - Это всё твоя презрительная ухмылка мне в ответ виновата. Помнишь, после того, как я застал тебя с открытым ртом, когда ты зевал? -Что? – Томми так и знал, что тот неудачный - или всё же удачный? – зевок ему ещё припомнят. – Но ты был таким надменным врединой! Адам кивнул. - Ага, мне всегда в голову вбивали, что любовь в моей жизни неприемлема, потому что будет только мешать и разрушит мою карьеру, всё, над чем я так долго работал, разрушит даже меня самого. Мне казалось, проще будет оттолкнуть тебя сразу, прежде чем мы сблизимся хоть капельку. Но в тот вечер, когда ты пришёл в библиотеку, весь такой милый, и стоял передо мной такой смущённый… да я просто не смог бы бороться с этим. Томми зажмурил один глаз, тщетно сдерживая улыбку. - На случай, если ты всё ещё не понял, я люблю тебя, - твёрдо заявил Адам. Сердце Томми на миг остановилось, а потом сорвалось в бешеном темпе. - Ти амо? - Ти амо, ти амо, иль мио аморэ, -прошептал Адам, - да, ты слышал меня. Томми глупо улыбался, не зная, куда смотреть, что делать, что говорить, куда же деть эти непослушные руки. - Да это просто самая сказочная сказка какая-то! Адам рассмеялся, очаровательный и прекрасный, и, о боги, он был просто неотразим, когда его лицо светилось от радости. Сердце Томми трепетало, а в животе порхали бабочки. Он любит его! Теперь им вдвоём ничто в мире не страшно. Он аккуратно отодвинулся к противоположному краю постели и откинул уголок одеяла. Адам забрался к нему, поближе, туда, где было тепло и уютно, и осторожно, чтобы не задеть раны, лёг рядом, а Томми уткнулся носом ему в шею и блаженно затих. Он не имел понятия, что припасло им будущее, и он знал, что однажды его сердце может разбиться, когда Адам покинет консерваторию. Невозможно было предугадать, чем закончится история с Глори и её дружками, которые были ещё на свободе. Может, они снова объявятся. И кто на сей раз станет их целью? Снова Томми? Или ещё хуже, Адам? Удастся ли привлечь их к ответственности за всё содеянное? Жертва должна присутствовать на всём процессе, к тому же ещё и оплачивать его. Получится ли их наказать? Слишком много вопросов без ответов прокручивал уставший разум и не давал Томми заснуть, пока он прислушивался к мирному сопению под боком. Он знал, что Дюранте сделает всё, что сможет, но, тем не менее, страх пока никуда не делся, и, прижавшись к Адаму, он притаился под одеялом, натянув его до самой макушки, словно прячась от злого и несправедливого мира. Может он и был напуган до ужаса, но теперь он точно знал, что он не одинок.