Send Me an Angel

Жизнь рушилась на глазах, теряя все свои краски. - Я уезжаю. Адам именно это сказал? Уезжает? - Верди решил увезти меня из консерватории. Нет-нет, этого никак не могло быть. Чушь какая-то. Ведь у Томми всё так замечательно и всё только благодаря Адаму рядом. Он не может просто так взять и уйти. Не сейчас. Томми видел как, голубые глаза померкли и за считанные секунды стали почти бесцветными. Глаза, что ещё утром сияли безграничным счастьем, потухли и теперь казались безжизненными. - Ты не можешь, - едва слышный шёпот. Сгорбленный Томми сел на кровать не в состоянии до конца поверить этим словам. Они наступали на горло, душили слезами и мутили сознание. Он отпрянул от Адама, когда тот сделал шаг навстречу, и на секунду на грустном лице Адама мелькнула вспышка горечи и боли и тут же затерялась во вновь невозмутимом взоре. Томми всей душой ощутил холод, повеявший от гордого и сильного кастрата. Это не был его Адам, а всего лишь защитная маска. Томми знал это, как и то, что не в чем было винить самого Адама. Да он и не винил и никогда бы не стал. Но какое теперь это имело значение? Адам уезжает. Оставляет его одного. - Я не хочу этого. - Тогда не уезжай. - У меня нет выбора, Томми. У меня контракт с Верди. Если я его нарушу, он погубит мою семью, лишит всего, что у нас есть. - Его взгляд, его голос и даже проступившая морщинка на нахмуренном лбе отчаянно молили понять и принять, чтобы обоим хоть чуточку стало легче. Но с каждой минутой становилось только хуже, сдерживать эмоции становилось невыносимо, и слёзы сами покатились по бледным щёкам. - Когда? - Завтра. От проклятой безысходности хотелось взвыть. Томми сгребли в охапку и тесно прижали к груди. Казалось, Адам так сильно обнял, что точно останутся синяки. На память. Наверное, надо было бы как-то унять обоюдную дрожь и стереть солёную влагу с лица и … -Куда? - Мы будем постоянно переезжать, - ответ Адама срубил на корню спасительную идею Томми каждую ночь тайком сбегать из консерватории ради встречи с ним. В опустошённой голове всё ещё рождались варианты того, как им быть вместе, но, видимо, любой из них был обречён. – Верди говорит, что мне уже давно пора петь профессионально на публике и давать концерты по разным городам и странам, как делают другие кастраты. Меня ведь создали ради этого, Томми. Значит, теперь не было надежды, они даже изредка не смогут видеться… Томми онемел. В висках застучало, словно молот бил по наковальне, и новая волна слёз застлала глаза. Где-то на задворках сознания задребезжала обида на судьбу, на треклятого Верди, на весь мир, а к душе подкрадывалась кромешная тьма. - Мне надо побыть одному. – Томми, не поднимая глаз, отодвинулся и уставился в пол. Лицо горело под пристальной близостью Адама, он кожей ощущал тяжёлый и полный сожаления взор. Что делать, как быть дальше, как уладить всё? У него не было ответов. Он даже не был уверен, что должен испытывать: злость, гнев, сочувствие или жалость, смирение? Как жить дальше? - Я понимаю, - Адам в нерешительности потоптался на месте и, не оборачиваясь, вышел. Когда дверь захлопнулась, Томми едва стерпел, чтобы не разреветься окончательно и не побежать за ним и, склонившись к ногам, рыдать, просить и умолять не покидать. Он знал, что Адам бы непременно остался, если бы на кону не стояла его семья. Несомненно, алчный маэстро Верди во всём искал выгоду, прежде всего, для себя и вряд ли беспокоился о душевном состоянии своих учеников. Многообещающее будущее Адама, его талант и грамотно составленный и подписанный договор между ними ему сулили отличные дивиденды, а Адаму не позволяли не подчиниться. Томми беспомощно уронил голову на руки и, тихо всхлипывая, заплакал. *** Слёз больше не осталось. За пару часов лицо опухло и покраснело, нос не дышал, и стоять было тягостно – от головокружения пошатывались и ноги, и стены. Сердце заходилось от отчаянья при мысли, что ещё буквально один день и Адам исчезнет из его жизни. Наверное, судьбе показалось справедливым вдруг лишить его всего того, что, собственно, и появилось так же вдруг. Было ужасно страшно остаться одному. Такого страха он не ощущал никогда, даже после нападения. Бездумно, как по инерции, лишь бы занять себя чем-то, лишь бы совершать какое-то действие и гнать-гнать от себя любые мысли, Томми слонялся по комнате из угла в угол, пока не наткнулся о большой старый стул – тот самый стул, на котором обычно сидел Адам. Он любил устроиться на нём поудобнее у самого окна и читать. Раньше Томми не обращал внимания на этот неброский предмет мебели, пока со временем тот не стал неотъемлемой частью пребывания Адама в его комнате. Рука машинально дотронулась до мягкой обивки; шелковистая ткань на высокой спинке, казалось, была ещё тёплой, а круглая подушка на сидении будто издавала едва уловимый знакомый запах. Сердце ухнуло в пятки, заколотилось, отдаваясь глухим шумом в ушах и пульсацией в висках, и заставило сорваться с места, броситься из комнаты, спотыкаться на бегу и в два счёта преодолеть вечно мрачый коридор верхнего этажа. Он тихо приоткрыл дверь в комнату и через щёлочку заглянул внутрь. А захочет ли Адам сейчас с ним разговаривать? После того, как он сам заставил его уйти? Да он ведь не увидит Адама уже завтра! Так что, даже если тот и злится, то, пожалуйста!, пусть отложит это на потом. Два часа, потраченных впустую, вытаптывая пол, пытаясь примирить себя с неизбежным, сейчас предстали дичайшей глупостью. Ведь это же время они могли провести вдвоём. Он решительно отворил дверь и вошёл. Адам не спал. Он, как и был, покидая комнату Томми днём, в одной рубашке с небрежно распахнутым глубоким воротом и брюках просто лежал на кровати. Камин затухал и почти не грел, в помещении стоял спокойный полумрак. Адам ждал, терпеливо ждал всё это время. Томми не видел его лица, только откинутый край одеяла и протянутую руку. Он смело подошёл, успокаивая загнанное сердце, и забрался в сокрушающие все невзгоды и дурные мысли объятия. - Я по-прежнему твой, - прошептал Адам. В ответ Томми только сжал пальцами рубашку на груди Адама и покорно притих, он даже не заметил, как убаюканный сердцебиением под ухом заснул. *** - Куда вы собираетесь сначала? Адам складывал вещи, и безропотно сидеть и взирать на это было мучительно трудно. Томми даже пытался помочь, борясь с наивным соблазном решить проблему по-своему. Он спрятал бы всю его одежду, лишь бы не отпускать. Как-никак, если у тебя нет одежды, ты даже не можешь выйти на улицу, не то, что уехать, ведь так? У Адама оказался совсем скромный багаж. Небольшой дорожный сундук, и тот не был заполнен целиком: несколько любимых рубашек, две пары штанов и камзол, несколько книг и всякие мелочи. А ещё толстенная тетрадь со всеми ариями, которые он исполнял. Томми всегда она особенно нравилась, в красивой кожаной обложке, вдоль и поперёк исписанная ровным почерком. Он открыл её и стал листать, любуясь аккуратными буквами и извилистыми нотными закорючками, вбирая запах пожелтевшей бумаги и чернил, как между страницами наткнулся на сложенный вдвое измятый листок. Томми развернул его и обомлел. Это был украденный им самим из библиотеки месяца два назад нотный лист, на котором он записал дурацкую песенку собственного сочинения. В тот вечер нотный текст казался полной чушью, и Томми, выкинув это безобразие, благополучно забыл о его существовании. Он понятия не имел, что Адам выудил его из мусорной корзины, чтобы бережно хранить все это время. Глубокий вдох и осторожный выдох заглушили снова подступившие угрожающе близко слёзы. Томми взял себя в руки, свернул лист, вложил обратно и, не глядя, захлопнул тетрадь. - Испания, думаю. Верди как-то упоминал. - Я слышал, в Испании здорово. - Адам с грустью и пониманием глядел на Томми, который изо всех сил старался, чтобы голос не дрогнул и прозвучал свободно и непринуждённо. - Я напишу тебе, обязательно. Как только мы доберёмся до большого города. - Тетрадь перекачевала в руки к хозяину, и он бережно уложил её на самый верх. - Конечно, - Томми ничего больше не сказал, он не стал напоминать о том, что сам он не сможет ответить тем же, если Адам постоянно будет переезжать с места на место. - Я бы очень хотел, чтобы ты поехал со мной. - Голубые глаза снова заблестели, только, увы, совсем не радостью от предстоящих путешествий. Томми отвёл взгляд в сторону. Иначе опять бы сорвался. *** Без единого стука, носильщик практически вломился в дверь, с видом ворчливой старухи схватил вещи и понёс вниз. В комнате повисла звенящая тишина. Оставшись наедине, Адам и Томми смотрели друг на друга и молчали, не знали, что говорить. Ну, вот и всё, наверное. - Я… проведу тебя вниз, - запинаясь, просипел Томми. Он первым оборвал молчание. Адам кивнул, но вымученная улыбка одними уголками губ была насквозь пропитана горечью расстования. Невозможность повлиять на события угнетала и убивала его так же, как и Томми. Они медленно спускались в холл, этаж за этажом, ступенька за ступенькой, не произнося ни слова. Адам только держал Томми за руку и крепко сжимал его холодную ладонь. Во дворе мелькнул чёрный экипаж Верди, и Томми вдруг остановился посреди лестницы, как вкопанный, боясь сделать следующий шаг. Ноги не слушались, колени отказывались сгибаться, голова гудела, а сердце билось как сумасшедшее. Когда умерли родители, прощаясь с ними навсегда, Томми знал, что их больше нет на земле, но Адам… вот он, Адам. Он будет жить, он просто будет существовать как-то где-то с кем-то, но без него. А если Адам забудет… о нём? Если Томми всего-то мимолётная утеха? Ведь там, где-то, будет целый новый мир и полностью иная жизнь. - Томми, я люблю тебя, слышишь? Люблю. Это не навсегда. Всё-это-не-на-всег-да. Я обещаю, слышишь? Люблю. Томми чувствовал горячие ладони на лице, потом на спине, влагу на прильнувшей щеке, видел то самое обещание в пока ещё таких близких глазах напротив, слышал кричащий шёпот «не навсегда», но едва ли верил. Он просто прикрыл веки и ещё крепче обнял Адама, приник к тяжело вздымающейся груди, отчаянно желая, чтобы весь этот кошмар оказался всего лишь ужасным сном или чьей-то злой шуткой, или взял и растаял, как мыльный пузырь, или... - Адам! В экипаж! Мы уезжаем, пер фаворэ. Прижимаясь к тёплому плечу, Томми с безразличием созерцал, как Вэрди злился, что приходилось так долго ждать своего подопечного. Раздражённый маэстро метнул в их сторону очередной презрительный взгляд, недовольно скривив тонкие губы, и быстро уселся в карету. Это Томми был во всём виноват, он задерживал их отъезд, как мог, но минуты, секунды, мгновения неумолимо истекали, и им пришлось вернуться к реальности. Адам склонился к Томми, большим пальцем смахнув слезу с его ресниц, и нежно поцеловал, в последний раз, прежде чем, собрав волю в кулак, развернуться и покинуть его одного наблюдать за медленно удаляющимся фиакром, пока тот не превратился в почти неразличимую чёрную точку на пыльной дороге. Томми так и стоял, безмолвно, отстранённо, посреди широкой парадной лестницы, ощущая, как в распахнутые ворота задувал уже по-зимнему холодный ветер. Он прошёл оставшиеся ступени вниз, только когда даже чёрная точка на горизонте испарилась, не оставив и следа, и, в чём был – тонкой верхней одежде - понуро побрёл по аллее на канал. *** Набережная Навильи - именно сюда предлагал прогуляться Адам. Тогда Томми отказался, а сегодня он просидел здесь несколько часов, не проронив ни слова, не произнеся ни звука, лишь наблюдая за движением жизни вокруг. Люди спешили по мосту туда-сюда, входные двери ближайших магазинчиков и пивных то и дело протяжно скрипели и, ударяясь о косяк, громко хлопали, а у воды какие-то дети бегали и задорно смеялись. Вокруг всё шло своим чередом, и даже солнце в зените пригрело, и птицы защебетали, хотя уже стояла поздняя осень. Эта хвалёная жизнь будто влепила смачную пощёчину, издевалась над ним, каждым своим проявлением давая понять, что его мир только что рухнул. - Томми? – словно из вязкой пелены послышался громкий голос Айзека, но Томми не ответил и не обернулся. Айзек сел рядом на каменный парапет и приобнял приятеля. – Эй, всё будет хорошо. - Ничего не будет хорошо, - Томми покачал головой. - Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но со временем… - К чёрту время, - Томми резко перебил друга. – Со временем он забудет меня. Со временем у него появится кто-то другой. Кто-то, кто будет… Язык не повернулся дальше, чтобы закончить фразу. Тошнота подступила к самому горлу, стоило представить, что кто-то другой будет обнимать Адама, целовать Адама, касаться Адама, любить его Адама. - Это не так, - возразил Айзек, на что получил чёткий ответ. - Именно так. Ты сам знаешь это, и я знаю, и Адам знает. И… так просто всегда происходит. Айзек промолчал. Чтобы он не сказал сейчас, Томми всё будет воспринимать в штыки. Возможно, позже найдутся нужные слова, и удастся вселить в него веру и надежду на будущее, но не сегодня. Сегодня рана слишком кровоточила. - Нам следовало бы возвращаться, - тихо сказал Айзек. – Уже поздно и холодно. Ты тут полдня провёл. - Да. Я хочу поговорить с маэстро Дюранте, - Томми решительно поднялся, готовый идти. - А его нет. - Что значит, его нет? – Томми недоверчиво насторожился. - Он ещё ночью уехал. Я думал, ты знаешь. - Куда? – Дюранте просто взял и исчез? Тоже оставил его? - Я понятия не имею, - Айзек развёл руками. – У него был с собой саквояж, так что, думаю, несколько дней его точно не будет. Томми начинал паниковать, стал задыхаться, будто изнутри кто-то мерно выкачивал весь воздух. Нет Адама. Нет маэстро. Он абсолютно один! Снова. - Эй-эй, ну, я же всё ещё здесь, с тобой, дурень ты эдакий, - Айзек несильно пихнул его локтём в бок. – Я, конечно, не твой распрекрасный Адам и не твой благодетель, но я по-прежнему твой друг. Хороший друг, заметь. -Да… а я самый ужасный друг во вселенной. - Стало немного легче после подбадриваний приятеля. - Прости. - Пф, да я всё понимаю. Но я рядом и собираюсь помочь, насколько смогу, усёк? Усёк. Томми беспрекословно кивнул. - Ну вот, и я даже спою для тебя, - широко улыбаясь, заявил Айзек. - Ох, нет уж, спасибо, - пробурчал Томми, отлично помня о скудных, если не хуже, музыкальных способностях приятеля. Однако, невзирая ни на что, тот начал напевать первую, всплывшую в памяти, старую итальянскую балладу, и получалось у него это настолько плохо, что Томми, скривившись, закрыл уши руками и округлёнными глазами обречённо уставился на горе-вокалиста. - Ну, давай же, солнце! Руки прочь! - скрипучий голос на распев растягивал гласные. – Могу поспорить, тебе же нравится! Айзек старательно запел громче, и, хоть Томми это показалось настоящим вороньим карканьем, он, поддавшись настроению друга, наконец, немного повеселел и рассмеялся. Он начал отмахиваться от брюзжащего голоса, как от назойливой жужжащей мухи, и стал пятиться назад, претворяясь, будто даже не знаком с этим «великим певцом». И на секунду всё как будто бы встало на свои места, будто и не было горя и печали вовсе, и жизнь была такой, как всегда, обычной. Айзек не стал долго мучить окружающих, сжалился и прекратил насиловать свои связки и чужой слух, ободряюще похлопал Томми по плечу, и потянул за собой - друзья вместе отправились домой в консерваторию. *** Две недели спустя… …и снова серое небо и почти по-зимнему холодный ветер. И снова Томми сиротливо сидел на каменных парадных ступенях консерватории и опустевшими глазами бесцельно смотрел куда-то вдаль. Он не наблюдал за жизнью улицы, не разглядывал прохожих, не замечал, когда кто-то проходил рядом - ничто не привлекало его внимание. Каждый день был унылым и тусклым. Время с того утра, как Адам уехал, застыло, и минувшие две недели казались бесконечной вечностью. Томми по-прежнему ходил на занятия из класса в класс, делал домашние задание, улыбался каждому, кто бы ни взглянул на него, лишь бы не слышать чужой шёпот за спиной. От Адама не было никаких вестей, и Дюранте тоже до сих пор не вернулся. Одинокие бессонные ночи и лишённые радости дни – вот его удел, и кому теперь какая разница, переживёт ли он это своё горе, или оно прежде умертвит в нём всё живое и оставит лишь бесчувственную оболочку из плоти для пары сотен костей. - Хэй, - Айзек плюхнулся рядом с Томми, и тот усмехнулся в ответ. – Можешь не демонстрировать, как у тебя всё хорошо. Обманывай своей радостной физиономией кого хочешь, но хоть со мной уж будь честен. - Извини, - тут же помрачнев, буркнул Томми. - Дай ему время, - Айзек придвинулся ближе и положил руку на плечо друга. – До Испании ещё добраться надо. Неизвестно, в каком состоянии дороги, и какая погода у них на пути. Да и первые дни он точно будет очень занят. Он, наверное, уже строчит тебе с той самой минуты, как сел в экипаж, так что жди, получишь целую тетрадь в качестве первого письма. Томми согласно махнул головой и на сей раз искренне, но с грустью улыбнулся. Конечно, Айзек постоянно пытался взбодрить, не дать погрязнуть в угрюмых мыслях, заставить поверить в лучшее, и Томми ценил это. Он мечтал, что эти слова однажды, пусть даже совсем нескоро, но окажутся правдой. Но вряд ли этому суждено было случиться. Он ни за что не решился бы сейчас произнести это вслух, но был уверен, что Адам шагнул дальше, к другой жизни, где ему, Томми, не было места. Томми тяжело вздохнул, совсем повесив голову, и виском прислонился к высоким перилам. Он так устал от того, что даже сидя тут на тех самых ступеньках, на которых они простились, он должен был претворяться, будто его ещё что-то интересует. Ему не было скучно, как, наверное, выглядело это со стороны, - он тосковал день за днём. Всё вокруг казалось зря и бессмысленно, и просто не было повода веселиться. А наступит ли вообще такой день, когда появится повод? - Эй, смотри! – Айзек взбудоражено подтолкнул Томми в бок. – Это Дюранте. Он вернулся. – Где-то совсем рядом послышался стук копыт и на подъездной дороге к консерватории остановился чёрный экипаж. Томми было всё равно. Он не оторвался от созерцания цветных прожилок на мраморе под ногами, лишь промямлил что-то невнятное. Ну, вернулся маэстро. Ну, отлично. Одной печалью станет меньше. Томми в глубине сердца отругал себя за такие мысли. Конечно, он кривил душой, он был рад, что Дюранте приехал. Просто он так ужасно устал. Он уронил тяжёлую голову на руки и закрыл глаза. До него долетали какие-то звуки, носильщики поднимали наверх багаж, снуя в разные стороны мимо него всё по той же самой лестнице. - Ну, - Айзек встал и прокашлялся, - я, пожалуй, пойду к себе, - и быстро побежал вниз. Томми обратил внимание, что голос друга прозвучал как-то особенно громко, но не придал этому значения и ничего не ответил. У него не было сил даже взглянуть на приятеля. - Только не говори мне, что так и сидел здесь с того дня, как я уехал, - произнёс на сей раз спокойный мягкий голос. Знакомый голос. Но другой, не Айзек. Карие глаза тут же взметнулись вверх. Прямо перед ним с задорной, но полной переживаний улыбкой, стоял Адам. Сердце замерло, Томми обомлел, казалось, он забыл, как дышать, глядя снизу вверх на того, кого боялся не увидеть больше никогда в жизни. Опомнившись, он рывком вскочил со ступеней и бросился к Адаму на шею, так прижимаясь к груди, что, точно слышал, как хрустят кости и трещат рёбра. Свои или Адама… да разве важно? И верилось и не верилось, что это - Адам, его Адам, что он снова был здесь с ним. Это сон? Не может быть. Адам. Вот прямо тут. Его можно потрогать и почувствовать, осязать, вдохнуть его запах. - Это сон, да? – Томми чуть не свалился на Адама, с трудом устояв на подкашивающихся ногах. Если это был сон, он напрочь отказывался просыпаться и желал умереть именно в нём здесь и сейчас. - Это не сон, аморэ, - Адам усмехнулся. – Я действительно здесь, перед тобой. – Опешивший Томми немного расслабил свои жадные тиски, чтобы заглянуть в глаза, по которым так скучал. - Я же говорил, это не навсегда. - Но как? – Руки сами нетерпеливо теребили тёмные волосы, трогали ненаглядное лицо, пушистые ресницы щекотали ладошку, а любимая веснушка на нижней губе подмигивала, убеждая, что она настоящая, и Адам перед ним реальный, из плоти и крови, живой. – Я ничего не понимаю… - О, небеса! Даже не смейте уронить этот ящик! - Дюранте громогласно врезался в пространство фойе. Он следовал за носильщиками по пятам. – В нём самое пленительное полотно всей Франции, оно написано на смерть Сократа! – Проходя мимо всё ещё обнимавшейся парочки, маэстро остановился и обратился к своему названному крестнику: - Дитя моё, надеюсь, ты не провёл последние две недели, сидя на этих ступенях? Томми окончательно растерялся и, как рыба, только открывал рот и поглядывал на раскрасневшегося Адама в попытке придумать ответ – ведь на самом-то деле, маэстро был абсолютно прав. Но понятливый Дюранте, взглянув на пьяные от нежданного счастья глаза обоих, лишь прикрикнул на неповоротливых слуг и, услыхав подозрительные звуки из галереи, заторопился вверх по лестнице. Теперь Томми оставалось гадать, что же такое произошло, что вдруг перевернуло всё в верх дном, но что бы это ни было, оно его полностью устраивало, пока подразумевалось, что Адам будет рядом. - Дюранте нагнал нас уже почти за пределами Франции. Он сначала наведался к моим родителям, а потом выкупил мой контракт с Верди. - И что это значит? – Томми не смел и надеяться, но всё же уточнил: – Ты вернулся… навсегда? -Да, - вот теперь лицо Адама светилось, как прежде. – Дюранте будет моим маэстро и моим композитором до тех пор, пока ты не будешь готов заменить его. - Заменить? - твёрдое "да" было более, чем достаточно, но что значило "заменить"? - Ты же станешь композитором, - пояснил Адам. – И ничто не мешает тебе стать моим композитором. - Твоим… - Томми путался в мыслях и словах. – Композитором… Твоим кем? - Да, Томми, да! - Адам рассмеялся, - именно моим композитором. Ты будешь писать арии и ариетты, канцоны и баллады – что твоя душа пожелает, а я буду их петь. - Но как? Ничего не понимаю, - Томми затряс головой. – Я вовсе не так уж хорош, чтобы для тебя… - Томми! Томми, да у тебя талант! – Никакие возражения наотрез не принимались, и Адам воодушевлённо встряхнул его за плечи. - Это сущая правда! И это слова маэстро Дюранте. – Последовала многозначительная короткая пауза. Адам важно вздёрнул голову и сообщил: - Так что... я тебя подожду. Чтоб окончательно не затеряться в этом волшебном водовороте уж больно стремительных событий, Томми, как за спасительный круг, крепче ухватился за радостного Адама и зажмурился. Ещё полчаса назад ему казалось, что все чувства внутри были безвозвратно мертвы, а сейчас мир вокруг заиграл самыми яркими красками с тысячами оттенков и миллионами переливов. Невообразимо, как всё могло так измениться всего за несколько минут? Он смотрел и смотрел в эти непостижимые, снова синие омуты, впитывая в себя их свет, и не мог насытиться. Вот она, причина всему - Адам. Его Адам. - Снег… Пойдём внутрь, - большие белые хлопья падали на землю, на тёплую кожу, на волосы и ресницы, когда Томми взял Адама за руку и повёл за собой в холл. Он то и дело озирался назад, до сих пор опасаясь отводить надолго в сторону взгляд, чтобы только эта сказочная картинка не исчезла. - Полагаю, сейчас будут переносить вещи в мою старую комнату. Разрешишь переждать в твоей? Ну, пока не закончат, само собой разумеется. - Невозмутимости Адама можно было только позавидовать. - Угу. - Томми знал эту игру и знал, чем всё закончится. – Это просто фантастическая идея. Как только они переступили порог комнаты, и Адам закрыл за собой дверь, для Томми одного пронзительного взгляда было достаточно, чтобы сойти с ума: жадно целоваться, сминая губы и нетерпеливо стягивая одежду, вместе упасть на постель, пробуя на вкус и вылизывая каждый сантиметр солоноватой кожи, и ласкать друг друга до выматывающего изнеможения. Не отрываясь ни на секунду от Адама, он дотянулся до ящика прикроватной тумбочки и на ощупь достал маленькую бутылочку. - Не хочешь запереть дверь? – Адам ловко перехватил когда-то им же оставленный здесь стеклянный сосуд с ароматным маслом и, не дожидаясь ответа от Томми, обхватил губами мочку его уха. – Мм? Мысль была превосходной, и, как бы ни хотелось прерываться, Томми бегом кинулся к двери, дважды – чтоб наверняка - провернул ключ в замке, и тут же развернулся, как от увиденного сперло дыхание. Адам распластался на кровати, закрывая бутылёк одной рукой, а второй, лоснящейся от масла, бесстыдно плавно скользил внизу между ног. Поймав и ни на секунду не отпуская взор порядком захмелевшего блондина, он немного вдавил свой палец между ягодиц, и Томми мысленно протяжно простонал. Ничего более откровенного и возбуждающего он в жизни не видел. - Иди сюда, аморэ. Словно в трансе, до боли закусив нижнюю губу, он опустился на колени у раздвинутых ног Адама, неотрывно наблюдая за его рукой, но не утерпел. Когда второй палец податливо проник внутрь, заметно растянув мышцы, Томми склонился к напряжённому животу, кончиком языка аккуратно лизнул впадинку пупка, губами касаясь нежной кожи, и замер, почувствовав пробежавшую волну дрожи по всему телу под собой. Он потёрся носом, одним глубоким вдохом проложив дорожку к самой шее. Запах, пряный и немного терпкий, был таким тёплым и таким родным. Так пах только Адам, миндаль и молоко… им невозможно было надышаться, от него нельзя было оторваться. Невозможно было не осыпать короткими поцелуями гладкую грудь, весь живот и пах, не поцеловать розовую восставшую головку, а потом бережно вобрать её целиком в рот, наслаждаясь всхлипами из уст Адама. Томми губами тронул его запястье, провёл языком вдоль, когда третий палец проскользнул внутрь и заставил заворожённо открыто глазеть на то, как соблазнительно двигалась рука, как сжималось и разжималось колечко мышц, как трепетали пальцы на согнутых ногах. - Нанеси немного себе, - Адам гулким шёпотом вырвал Томми из гипноза и протянул пузырёк с маслом. Грузные капли упали на руки, и Томми, размазав их, и нерешительно взглянул на Адама. – Я хочу почувствовать тебя в себе. Томми едва ощутил пальцы, сжимающие и направляющие его плоть, как буквально через секунду он чуть не задохнулся от нового острого ощущения. Когда головка собственного члена оказалась внутри, когда тело Адама сжалось вокруг, влажный жар настолько плотно обволакивал, что кровь в венах вскипала и пенилась, а пульс в висках стучал, как барабанная дробь. Адам сам подался вперёд, закинул ногу Томми на талию, вынуждая нагнуться, и притянул его как можно ближе. Томми и дальше бы так смиренно упивался этой сладостной теснотой, если бы цепкие пальцы не подтолкнули его к действию: двигаться вперёд-назад, входить и выходить, скользить внутрь и наружу. Он зажмурился, ощущать тепло тела изнутри было так безумно приятно, что хотелось ещё ближе, ещё больше прикосновений, и, судорожно выдыхая, как-то совсем по-кошачьи он потёрся лицом о горячую щёку Адама. - Ммм… аморэ…. Стоны стали громче. Адам нетерпеливо приподнял бёдра, затылком упираясь в подушки, елозя по простыням и активно подмахивая, и в какой-то момент, запрокинув голову, застыл с лицом, иступлённым от удовольствия, - Томми достиг той самой заветной точки. И через мгновение снова, и снова, почти непрерывно задевая головкой простату. Он чувствовал тесное бархатистое нутро, видел, как сам вбивался в него, как от очередного толчка возбуждённый член Адама дёрнулся, слегка ударившись о вздрогнувший живот, и Томми потянулся к нему, дважды ладонью провёл по всей длине, задевая уздечку и вздувшиеся венки, коснулся липкой головки, большим пальцем поглаживая по самому кончику, и совсем легко сдавил, как сквозь стоны и всхлипы раздались хриплый вскрик и своё собственное имя. Томми был так поглощён видом выгибающегося и лихорадочно облизывающего пересохшие губы Адама, что собственный оргазм едва не оказался сюрпризом. Тело вдруг окатило дрожью от взмокших кончиков волос до звенящих кончиков пальцев, и он заскулил от невыносимого шквала блаженства, приникнув к Адаму, зажатый его ногами, сдавливаемый его руками и прижимаемый к горячему плечу. Было слишком хорошо, чтобы даже шелохнуться. *** За окном темнело, по-прежнему падал снег и изредка потрескивали поленья в камине. Они дорожили такими моментами – чувственными и неторопливыми, а этот вечер был особенным. В то время, как остальной мир утопал в холоде и серости, им вдвоём, укутанным теплом и любовью, укутанным нежностью и друг другом, наконец-то, было уютно и спокойно. Адам пошевелился, выпрямляя затёкшую ногу, но вытянуть вторую не позволил Томми. Он собственнически прижал Адама к кровати и всем телом порывисто обнял, носом потёрся о шею Адама и тяжело выдохнул. - Мне до сих пор не вериться, - прошептал он. - Томми, - Адам ласково пригладил взъерошенный светлый затылок. - Честно, я так заволновался, когда объявился Дюранте. Никто не ожидал его там увидеть, и я подумал, что с тобой что-то случилось. Маэстро, правда, тут же заверил меня, что с тобой всё в порядке, а потом сообщил, что я возвращаюсь. – Тогда Адам, привыкший к людской корысти и жадности до денег, опасался, что всего лишь сменит таким образом одного "владельца" на другого, но на самом деле маэстро Дюранте оказался заботливым опекуном не только для Томми. - Когда он услышал, что Верди собирается увезти меня из консерватории, он предвидел, как это повлияет на тебя, и что ты будешь переживать. Да и великолепного певца ему терять не хотелось, - Адам прищёлкнул языком. - Но прежде всего он подумал о нас, представляешь. – У разомлевшего Томми сил хватило только на «угу» и беглый поцелуй. - И той же ночью Дюранте отправился к моим родителям. Они договорились, что за каждое моё выступление он будет выплачивать им больше, чем Верди, и с их стороны договор был подписан. Бьюсь об заклад, Верди обошёлся ему намного дороже, но он сумел начисто, до последней монеты выкупить мой контракт. И на следующий день мы с Дюранте уже выехали обратно в Италию. Он вызвался быть моим маэстро, а когда ты закончишь учёбу, предложил сделать тебя моим композитором. Так что мы с этих пор одна команда. - Но у меня ещё плохо получается, - Томми в замешательстве приподнял голову, сморщил нос и сконфуженно добавил: – Мне ещё так многому надо научиться. - Ты гораздо способнее, чем сам о себе думаешь. – Томми только пожал плечами. Уверенности в себе ему пока и вправду не хватало. - Поверь в себя. - Быстрый поцелуй в макушку, и, не разжимая объятий, Адам одним рывком перекатил Томми на бок и улёгся напротив. - Ты будешь великим композитором. – Глаза в глаза. - Я знаю. Я уже не могу дождаться, когда буду петь для тебя. - А мы будем путешествовать? – спросил Томми. – И я смогу поехать с тобой? - Конечно! Ты и я и только вместе. - И мы станем лучшими? - Мы очаруем и покорим весь мир, аморе! ~finito «Как гитарист, ты просто отвечаешь его голосу, следуешь за ним, и это взаимно.» Томми Джо Рэтлифф об игре для Адама Ламберта