Возвращение и встречи

КЛАУС ЯГЕР Подмосковье, 1955 г. Нельзя сказать, что ничего не понимал в разговорах этих людей. Понимал, но иногда мне требовалась помощь. Разумеется, я пытался обращаться к Николаю, но упрямый русский старался как можно меньше реагировать на мои взгляды или вопросы. И всё-таки, иногда случалось давал понять о чём, идёт речь. Так я узнал многое. Например, то что светловолосый или даже седой мужчина напротив меня за столом — это бывший пленный, а заодно и выпускник школы абвера. Зеленоглазый мужчина, что каждый раз ревниво пытается оберегать его, тоже служил в НКВД, а потом что-то произошло. Да, признаю, меня действительно напугала неожиданная встреча с Георгом Кёнингом. Я считал его похороненным где-то в Германии, как мне сообщили, когда я был в Аргентине. Не скрою, я ещё тогда уловил нестыковки в рассказе знакомого эсэсовца, но стал особо думать об этом. На тот момент я был занят своим здоровьем. Что ж, теперь-то я могу себе воочию представить, как выглядел один из русских шпионов в Третьем рейхе. Да сколько ж их там было?! Как бы там ни было, единственную встречу с Кёнингом я запомнил на всю жизнь. И нельзя сказать, что знакомство наше через Кальтенбруннера было чем-то особенным, просто в тот день гауптштурмфюрер СД Георг Кёнинг был безмятежен как скала у моря, но в тоже время в нём чувствовался какой-то стержень. Теперь я понимаю, что он и ему подобные люди всегда старались держать на людях лицо и прятать чувства. Не представляю, что он мог чувствовать, когда приезжал с инспекциями в лагеря, где тысячами отправляли на смерть его соотечественников. Даже мне, который всего месяц находился в Ордруфе, было не по себе от ежедневного лицезрения истощённых военнопленных. Я старался как можно реже бывать в той части лагеря, где работали пленные. Но всё равно не мог избежать встречи с ними, когда шёл в сторону ремонтных мастерских. Сейчас, слушая собравшихся вокруг меня мужчин, я вдруг отчётливо понял, что именно Кёнинг сделал всё, чтобы 20 июля 1944 года планы Штауфенберга и других провалились в тартарары. Меня вдруг обуяла такая злость от догадки, что я едва сдерживался, чтобы во всеуслышание не нагрубить этому чёрту с прозрачными, словно горные озёра, глазами. Впрочем, моя вспышка вряд ли бы произвела на него впечатление. Этот человек выполнял задание своего командования, а оно хотело, чтобы фюрер видел, как Красная армия войдёт в Берлин. И всё же, где мы просчитались с этими русскими? Кошусь на Николая. Он делает вид, что ему жутко интересно, а на самом деле хочет сбежать. Ого, кажется это понял и «Кёнинг» (господи, как его там зовут на самом деле?!), потому что вдруг сообщил, повернувшись к моему русскому: — Николай, мне кажется вам пора заняться вашим гостем. Николай посмотрел на него, как на дьявола и, прочистив горло, уточнился: — Чьим гостем? — Вашим, вашим, Николай, — вкрадчиво ответил «Кёнинг». — Чёрта с два! — возмущается Николай. — Я его сюда не звал, я… — Звали, Коленька, звали, — вдруг пропел Арсентьев, — во сне. Николай не нашёлся, что ответить, а я вдруг понял, что кое-кому удалось как-то сломить сопротивление Ивущ. Ивушкина. (О, научился выговаривать фамилию русского!) Не знаю, что мне в этот момент больше хотелось: утащить наконец Ивуш-шкина прочь или врезать Арсентьеву прям при всех. Что он себе позволяет? Как он мог заставить моего русского танкиста… Видимо, Николай почувствовал что-то с моей стороны, потому что резко повернулся и прошипел по-русски: — Лучше молчи! — Молчать? — глупо переспросил я на его родном языке. — Именно, что молчи, — Николай шумно выдохнул и уточнил. — Так было нужно… — Кому только? — проворчал из угла Арсентьев. — Мне. Сказал, как отрезал. На сей раз Арсентьев удержался от восклицания, но состроил такую мину, что всем всё стало ясно и без слов. — Да, Ягер, это было нужно мне. Не люблю быть должным, — тем временем говорил Николай, глядя куда-то помимо меня. Я хотел было напомнить Николаю про снаряды в танке, но благоразумно смолчал. Но тот всё понял и пояснил: — Если бы я не сбежал, ты бы своего добился? Не очень-то хотелось отвечать при всех, но тут и так все наговорили много лишнего, поэтому я просто промолчал. Однако светловолосый или всё-таки седой, мужчина со следами кандалов на запястьях елейно произнёс: — Скажу тебе, Николай, фашисты были большие фантазёры в этом вопросе. Несчастный Ивушкин покраснел. Я же вспомнил о красивых и юных пленницах, которые в заменяли в при лагерях женщин лёгкого поведения. Многие офицеры в моих компаниях, особенно, когда я перешёл в СС, со смаком рассказывали об этом. И не только о девушках. Некоторые молодые мужчины тоже не избежали своей участи. Но это было на Западе. В лагерях на территории Советского Союза я не слышал о подобном, но дома терпимости были на оккупированных территориях имелись. Жить многие хотели, особенно без проблем. Я лишь не мог точно сказать о советских юношах в подобном положении. А именно сейчас мне вдруг захотелось защитить русского и тогда я довольно грубо спросил светловолосого по-немецки: — Я так понимаю, вам понравилось? — и сразу же понял, что зря швырялся словами. Глаза светловолосого, Борис кажется, опасно сузились, но первым всё-таки отреагировал именно мой русский, когда вскочил и кулаком врезал мне по лицу. — Извинись! — шипел он, пытаясь ещё раз дотянуться до меня, но его уже крепко держал Кузнецов. — Да пусти ты! — злился Ивушкин. Видимо майор ГБ крепко сжал запястья Николая, раз тот болезненно поморщился. Пытавшемуся добавить мне до кучи зеленоглазому мужчине не дал уже сам Борис. — Успокойся, Радостин! — отрезал он и, повернувшись ко мне, устало бросил. — Я не помню нравилось мне или нет. Тело, может, и реагировало, а в душе кроме гадливости ничего не было. Я ответил на ваш вопрос? — Да, — бурчу в ответ, вытирая кровь в губы. Мне тут же подсунули назад мой платок. — Ну вас всех! — внезапно вскипел невысокий мужчина. — Юра, принеси что-нибудь кровь остановить. Его глаза в свете лампы вдруг стали тёмно-синие, как лазурит. — Сам напросился, — проворчал «Кёнинг», не двигаясь с места. Молодой капитан госбезопасности, который был сегодня шофёром, что-то пробурчал, ушёл в сторону ворот и вернулся с автомобильной аптечкой. — Мне самому кровь немцу остановить или всё-таки, товарищ Ивушкин, вы это сделаете? — ехидно уточнился он по-немецки. Николай нахмурился, вырвал аптечку из рук капитана и, подхватив меня, буквально волоком потащил за пределы террасы. Мы остановились только привязанного меж двух яблонь гамака и Николай жестом попросил сесть на него. Я подчинился. Покопавшись в аптечке, он вынул какой-то пузырёк и кусок ваты. Хотел было возразить, что я сам же виноват если честно, но Николай резко осадил меня: — Успокойся и не мешай мне, Клаус Ягер. Пришлось смириться. Видимо моё лицо выражало какое-никакое раскаяние, потому что Николай фыркнул и сказал по-немецки, аккуратно подбирая слова: — Зачем ты спросил о таком, Ягер? — Мне показалось, он хотел тебя обидеть. — Креститься надо, если кажется, — на родном языке грубо отрезал Ивушкин и уже на по-немецки подозрительно уточнился. — Меня бы ждало тоже самое, верно? — А что с ним было на самом деле? — уклонился я от ответа. — Скажем так, — Николай невесомо касался проспиртованной ватой моих губ. — Вас, фашистов, было слишком много для него одного. Ясно, пустили по кругу. Если уж быть совсем честным, мужчина был хорош и сейчас. Одни васильковые глаза чего стоят. Представляю, как он выглядел больше десяти лет назад, если даже истощённого от плена его хотели бо безумия. — Ты не ответил на вопрос, — Николай вдруг со всей силы приложил вату к уголку рта и меня ожгло. Пришлось мне тряхнуть головой, чтобы избавиться от жжения. — Нет, Николаус, я бы так с тобой не пустил, — сообщаю чуть позже. — Угу, — недоверчиво ворчит Николай, — так я тебе и поверил. Ты ж понимаешь, что я б не согласился? — Даже если б на кону стояли жизни твоих друзей и твоей женщины? Вспомни, как ты отреагировал, когда я целился в неё? — я всё-таки не удержался от снисходительности в голосе. Николай внимательно смотрел на меня и молчал, потом сунул вату в карман брюк и задумчиво почесал в затылке Наконец ответил: — Я не знаю, как бы поступил в этом случае. Скорее всего покончил бы с собой. — А здесь ты не покончил? — ревниво спросил я, думая об Арсентьеве. — А здесь майор МГБ умеет ждать и не мешает мне принимать решение, — тут же нашёлся с ответом Николай. Немой вопрос с моей стороны повис в воздухе. Да, промолчал, но мне ж интересно, Николаю вообще понравились «греческие отношения»? Русский верно истолковал моё молчание и ответил: — Да. Коротко и ясно. — Но тебя это не касается, — тут же добавил он. — Почему? — А как ты себе это представляешь? Ты — враг, который пришёл на нашу землю убивать. Кто-то из вашей дивизии «Призрак» давил советских раненых танками. А сейчас ты предлагаешь мне с тобой переспать. Кстати, а не ты ли так поступил с нашими пленными под Москвой? — Нет, но я и вправду под Москвой проехался по мёртвым телам. Николай навис надо мной тёмной тучей. — Мёртвым? — зловеще переспросил он. — Можешь мне не верить, но на момент когда мой танк проехался по русским пленным, они уже были мертвы. Кто-то сделал это до меня. Последние слова я почти кричал. — Не ори, — буркнул Николай, когда заметил что свет от террасы на мгновенье пропал и вновь появился, словно кто-то вышел на крыльцо, а потом ушёл. Зашуршала трава и перед нами вырос светловолосый синеглазый Борис — бывший пленный и выпускник школы абвера. — Ивушкин, шли бы вы домой, — устало сказал он на немецком. — Куда домой? — возмутился Ивушкин на русском. — На дачу к Арсентьеву. Он всё равно сегодня никуда не пойдет. Его не отпустят. — Зачем нам куда-то идти? — не понимает Ивушкин. — Сам думай зачем, — пожал плечами Борис, разворачиваясь чтобы уйти. — Вы меня извините, Борис, — говорю я ему в спину. Он развернулся, подошёл ко мне. На секунду мне показалось, что он разорвёт меня на части, но русские — всё-таки странные люди. Мужчина замер в полуметре от гамака, на котором я сидел, и сказал: — Я подумаю, прощать мне вас или нет. Вы не поняли одного, за своей бравадой по поводу случившегося в лагере для военнопленных я пытаюсь заглушить чувство стыда и злости одновременно. С виноватым видом киваю головой, а когда перестаю это делать, то вижу, что Борис уже ушёл. Ивушкин сел на землю у гамака и прислонился спиной к стволу яблони. На какое-то время повисла тишина, только где-то далеко квакали лягушки. Мимо нас пролетел домовой сыч, что-то отчаянно и возмущённо вереща. Николай проводил его взглядом и вдруг, хитро прищурившись, спросил: — Никлаяус, дашь мне пять минут? Я усмехаюсь: — Хоть всю жизнь.