Черный Принц

Лес был темным, сырым и унылым. Со дня именин Гарри прошло двенадцать дней, с тех пор как он узнал, что его собираются отправить на воспитание. Большую часть времени он был здесь, следуя по старым охотничьим тропам все глубже и глубже в надвигающиеся леса. Отец еще не решил, где его воспитывать, но Гарри чувствовал, что это очевидно. Сир Киван все еще оставался в городе, и все его рыцари были с ним, но сир Теодор давно уехал. Ренли выехал с жители Предела, когда они уходили, но сказал, что дойдет лишь до Тамблдона, пообещав вернуться с портретом Леди Маргери. Добрый жест, правда, но все равно бесполезный. Маргери не могла выглядеть лучше, чем задница покусанного блохами пони, и если бы отец захотел, Гарри все равно женился бы на ней. Но эти разговоры  затихли, их оставили на более поздние годы, рассказала мать. На данный момент речь шла лишь о воспитании. В течение первых четырех дней после именин, когда Гарри не утыкался носом в старый заплесневелый том, не потел на тренировочном дворе, не бегал по замку с Мирцеллой, он проводил время в городе, бродя по пристаням и глухим переулкам с Безымянными, чтобы по-настоящему увидеть людей, которых он чтил в свои именины. Он наблюдал за общественностью издалека в течение многих лет, слушал их разговоры под прикрытием плаща и рваной одежды, ходил среди них, смеялся вместе с ними, но никогда по-настоящему не знал их. Ни Тириона, ни сира Арона, ни даже Мерона. Безымянные, такие странные и причудливые, какими он знал их, постепенно меняли его мнение о себе. Но иногда он выходил на улицы в облике принца: в черно-золотом наряде и таких же доспехах, пешим или верхом на коне. Он ехал по улицам, и толпы простолюдинов медленно собирались за ним. Взрослые мужчины и женщины опускались на колени у его ног, воспевая ему хвалу. Матери плакали и приносили ему своих младенцев для поцелуя. Дети босиком шли за ним по пятам, смеялись и пели. Они чтили его, чтили каждым своим вздохом, Как будто он совершил нечто великое помимо того,  что был рожден в королевской семье. «Я легко мог стать одним из вас, — часто говорил он себе. Сыном фермера, пивовара или пекаря. Охотника или Межевого  рыцаря». В утро перед охотой, когда рассвет только что наступил и утренняя роса еще блестела на булыжниках мостовой, он обнаружил, что стоит перед Великой септой Бейелора —  семь хрустальных башен сверкали, как звезды. Старая карга попросила его помолиться вместе с ней, если он хочет. Он опустился на колени рядом с ней в цветущем саду, среди розовых, синих, красных и пурпурных цветов, вдыхая их аромат. Высокая статуя Бейелора возвышалась высоко над ним, и  больше сотни  мелких людей стояли на коленях позади него, бормоча почти беззвучные молитвы. Они умоляли Мать, Отца и Воина благословить их, Старицу — вести их, и  Деву — послать сильную, красивую жену.   Гарри молился только Неведомому —  единственному Богу, которого знал как истинного. Он почувствовал его объятия —  темные, как самая черная ночь, вкусил сладкое небытие небытия, заснул в его объятиях волшебником и проснулся принцем. «Когда я снова встречу тебя, — молился он, — пошли мне покой». «Идет сын короля Роберта, — он слышал, как они говорили, когда он гнал свою лошадь по извилистым улицам. — Он будет великим рыцарем, настоящим сиром народа, как в песнях». — Все, что он делал, они чтили, даже боготворили. «Такое уважение, подумал он. — И такое незаслуженное». Что он такого сделал, что они так его любят? Была ли этому причиной лишь его кровь, его положение? Неужели они действительно были так тронуты его речью? Он знал, что слова — это ветер, но ветер никогда не вызывал такой любви. Тогда он поклялся по-настоящему заслужить их уважение, быть человеком, достойным его, страшным, великим, справедливым и праведным, иначе  до последнего вздоха, а может быть, и после, он будет чувствовать себя лжецом. Однако рыцари и оруженосцы Запада были не из тех, кто радуется, плачет и бегает босиком. На второй день охоты отряд разбил лагерь на лугу, который спускался по пологому илистому склону к густым рядам дубов. Гарри наблюдал, как слуги устанавливают шатры в грязи, когда  оруженосец сира Кивана скользнул к нему. Квентин Бэйнфорт был худощавым, с нависшими бровями, короткими черными волосами, падавшими на лоб, черными глазами-бусинками и щетиной на подбородке. Бэйнфорты были королями в древние времена, в эпоху героев, и правили северной половиной запада со своего прибрежного места. Теперь это был всего лишь главный дом, присягнувший Кастерли Рок, могущественный, гордый и, как узнал Гарри, колючий, как шипы. — Я слышал, у вас талант к стрельбе из лука, — сказал Квентин. Где-то в кронах деревьев над головой щебетала пара черноголовок, а вдали негромко журчала Черноводная.  — Талант, — согласился Гарри и пожал плечами. — Но в этом нет ничего особенного.   — Ничего особенного, — недоверчиво повторил Квентин. — Я слышал, вы неплохо владеете мечом для молодого парня, но я никогда не видел вас во дворе. Я думал, что уже видел ваше мастерство. Гарри повернулся к нему, выгнув бровь. Он и Квентин были почти одного роста, несмотря на то, что тот был явно старше. — Я — молод, не так ли? А сколько вам лет, сир? Потом к ним присоединились еще двое, оба оруженосцы, хотя Гарри не сказал бы так, глядя на них. Герберт Пламм был крупным широкоплечим человеком с красным лицом и толстой шеей, очень похожим на своего дядю сира Денниса Пламма, оруженосцем которого он являлся. Бетрам Эстрен был на полголовы ниже и, кроме того, худее, с крепкой челюстью и носом, который, казалось, был сломан по меньшей мере дважды. — Он не сир, — ухмыльнулся тот, кого звали Бертрамом. — Просто чертова заноза. — Больше похоже на проклятие, — сказал Герберт. — Да, проклятие, — подхватил  Бертрам, — Для каждого, кого встречает. — И для женщин тоже, — сказал Герберт. Гарри увидел, как Квентен сжал кулаки и стиснул зубы. В тот момент он был так похож на Станниса, что Гарри не мог удержаться от смеха, который ускользнул от него. — Ему будет пятнадцать в этом году, нашему молодому лорду Бейнфорту, — продолжил Бертрам, обнимая Квентена. —  Он должен унаследовать крепость с землями и десятком… — И корабли, — добавил Герберт. -…и корабли, но он так свиреп что мы с Гербом получим звание рыцаря раньше него. — Он остер почти так же сильно, как кинжал, который он засунул себе в задницу, — проговорил Герберт. — Он сам себя изувечил клинком, — сказал Бертрам.  — Тогда будь осторожен, — ответил Гарри, забавляясь их выходками, — быть может, он решит вытащить его и трахнуть тебя вместо этого. — Берегись, берегись, Бейфорт! — пел Герберт. Квентин сбросил руку Бертрама и сказал:  — Пошли вы. Я отплачу им синяками. Я — лучший клинок, чем вы оба. Я езжу верхом лучше вас обоих. Посмотрим, кто в кого засадит. Бертрам рассмеялся.   — Пожалуйста, нет, милорд, только не ваше копье! — Пощадите! — взмолился Герберт. — Меня только один раз трахнули! Затем появился Марвелл Брэкс, оруженосец сира Лайла Кракехолла. Он был самым старшим и самым здоровым,  с сильной челюстью и мускулистыми руками. — Следите за своими словами, — сказал он им; учитывая габариты, его голос был странно мягким. — Вы стоите рядом с принцем, который, возможно, однажды станет вашим лордом. Сохраните ваши шутки и азарт для ваших любимых девок. А вот и еще один. — Мимо промчался пони, и Бертрам с Гербертом покатились со смеху. Даже Квентин выдавил из себя улыбку. Оруженосцев было больше, некоторые постарше, некоторые помоложе, но они были сыновьями меньших домов, и они не отваживались далеко отходить от своих хозяев и не осмеливались говорить с Гарри. Они слонялись вокруг во время трапезы, задерживаясь у внешних краев костров, слушая восторженные рассказы его отца и мужчин о войне, сражениях и женщинах. Гарри слышал рассказы о Девятигрошевых королях, о войне своего отца и о восстании Грейджоя. Его отец сплюнул в огонь, когда Сир Лайл — силач, как они его называли — поднял эту тему. — Это был не бунт, — сказал он, успев опьянеть, с бурдюком в кулаке, с лицом, покрасневшим  от выпивки и пламени. — Это была бойня! Никогда еще не бывало столь большего дурака, как Бейлон Грейджой. Семь островов против Семи Королевств? Неужели он думал, что мы —  трусы, прячущиеся в своих замках и и писающие в штаны от страха? Ха! Восстание Грейджоя… «Глупость Грейджоя» мне больше нравится. Гарри попытался представить себе, о чем думал Бейлон Грейджой, когда восстал против отца, имея за спиной только матросов и стрелков. Он попытался представить,  что надеялись получить Мэйлис и его Девятигрошевые короли, бросив вызов Семи Королевствам со всем их богатством и властью. Оба зашли слишком далеко, слишком быстро. Было ли их безумие порождено гордыней или просто безумием. «Они щекотали спящего дракона, подумал Гарри, и дракон проснулся». На третий день поднялся туман, и общее веселье людей было заглушено им. Туман был плотным и влажным, висел, как занавеси, вокруг леса, цепляясь за свисающие ветви, обнимая неровные стволы, зеленые, коричневые и золотые тона леса стали пепельными. Охотничьи тропы, по которым шла королевская партия, были заросшими сорняками, наполовину зарытыми корнями и разбросанными камнями. Каждый день тянулся дольше предыдущего. Море было недалеко; Гарри слышал, как волны со свистом бьются о каменные пещеры и зубчатые расщелины, усеявшие скалистое южное побережье залива Блэкуотер. Звук пробирался и шептал сквозь серебристый туман, и если он прислушивался, под топотом под топотом копыт и бормотанием людей он мог расслышать чаек, зовущих друг друга над водой: кричащих, щебечущих, каркающих. Они углублялись все глубже в Королевский лес, дни сливались воедино, третий день становился четвертым, пятый — шестым. Лес становился все тусклее и темнее, и лучи света, пронзавшие зеленый полог, падая на туман, превращались в десятки тонких, как волосы, прозрачных стрел. Его отец рыскал в поисках медведя и отказывался уходить, пока тот не появится. Некоторые из его лордов не испытывали таких угрызений совести, и когда пятый день сменился шестым, небольшое число их, с дозволения короля, возвратилось в город. Джоффри, который держался подальше от Гарри на протяжении всей охоты, и его щит, Сандор, были в их числе. Королю было наплевать. У него еще был Торос, Сир Стронгбар и достаточно вина, чтобы продержаться две недели. Но потом шестой день сменился седьмым, потом восьмым, и Гарри, устав от лесной скуки, взял свою лисью шкуру и тоже вернулся в замок. Охота потеряла свой блеск из-за того, что так много людей, большая часть которых была пьяна, спотыкались в лесу, а встретить дичь удавалось крайне редко. Двенадцать дней приходят и уходят, -подумал он, возвращаясь в город. Что принесет тринадцатый? Он скакал во весь опор, и его рыжая кобыла, подаренная Тиреллами, к тому времени, как Гарри добрался до реки Блэкуотер, хорошо вспотела. Туман у воды был еще гуще — серебристо-серое покрывало, и простолюдины, населявшие грязные лачуги, казались упыри, вопящие о пощаде, о монетах; тянущиеся к нему, когда он проходил мимо, пальцами чистя его сапоги. Они не осмеливаются сделать больше: двое гвардейцев за его спиной размахивали коварными железными дубинками, и хотя Гарри был известен своей добротой, эти люди — нет. Вскоре упыри вернулись в свои склепы из соломы  и бревен с тяжелыми медяками в руках. В ту ночь, укрывшись за стенами замка, Гарри видел сны о белоснежных совах, веснушчатыех рыжеволосых и бородатых краснолицых великанах, а когда забрезжил рассвет, он проснулся и увидел ухмыляющееся лицо Безумного Короля. Щеки Эйериса были остры, как кинжалы, маниакальные глаза глубоко запали на обвисшем морщинистом лице. Кровь была разбрызгана по его груди, словно сигила. Он больше походил на скелет, чем на призрака, больше на упыря, чем на человека, как те бедняги из Блэкуотера. Я знаю секрет, отродье узурпатора! Хочешь знать? Хочешь знать, как разбудить драконов? Гарри никогда не желал палочку больше, чем в тот момент. Если бы она у него была, он бы прогнал Эйериса так же быстро, как бьется сердце. Или, по крайней мере, заставил бы того замолчать. Призрак подплыл к потолку, захихикал и запел. «Сожги их, сожги их, сожги их всех! Сожги стены! Сожги залы! Сожги  хранилище! Сожги замок! Сожги их, сожги их во сне! Его голос стал слабым, когда он уплыл сквозь камень. Гарри нахмурился и пробормотал сонно: «Мой дядя должен был отрезать ему голову.» — Лучше отрежь ему язык, — сказал Мейегор из окна. — Безголовый призрак еще может говорить. Призрак был похож на воина — высокий, широкоплечий, с квадратной челюстью, квадратной шеей и квадратной грудью. Гарри не смог сдержать стона. Одного Таргариенского призрака было достаточно. Двое преждевременно сведут его с ума  — Чем обязан такому удовольствию? —  сказал он, выбираясь из постели, голосом, полным сарказма. В очаге стоял большой котел, горячие угли согревали воду. Работа Мерона, понял он, потому что никто другой не мог войти в его покои, не разбудив его. Кроме мертвых. — Следи за языком, мальчик, — сказал Мейегор. — Или что? Ты его вырвешь? Гарри усмехнулся. — Удачи тебе, призрак. Он принялся за омовение, стараясь не забывать о горячей воде. — Если бы я еще дышал, — проворчал Маэгор, — я бы заставил тебя молить о смерти. — Если, — сказал Гарри и снова усмехнулся. — Это все, что у тебя осталось, призрак? Если? Мейегор зарычал, как дикое животное, но ничего не сказал. Его гордость и жестокость были смягчены смертью, но и только. Гарри знал эти истории не хуже других. Жестокость Мейегор была полной и абсолютной. Даже легендарной. Эйрис, однако стал лишь безумнее после смерти. — Почему ты здесь, Мейегор? — Гарри вытерся и огляделся в поисках одежды.   — Я хочу, чтобы ты освободил меня мальчик. Избавь меня от этого… это мучение. Я устал от этой полужизни, от этого проклятого существования. Я хочу пройти дальше.   — Ты сам выбрал это. Ты повернулся спиной к тому, что лежит за ней. — Он нашел белый плащ и шерстяные брюки, висящие в горнице, и пару блестящих коричневых кожаных сапог, стоящих под ними. — Как только я освобожу тебя от мучений, я верну тебя к жизни! —  крикнул он с лестницы. Мейегор поплыл следом за ним. — Не лги мне, мальчик. Я знаю, кто ты. Освободи  меня.  — Я не могу, — сказал Гарри, расчесывая волосы пальцами. — У меня нет нужных инструментов. Это заставило древнего призрака задуматься. — Инструменты? Ты мне врешь? Ты никогда не нуждался в этом раньше. — Мне никогда не нужно было дарить истинную смерть призраку. Мейегор задумался над его словами, затем сказал: — И какого рода… инструменты тебе нужны? Жертва? Гарри покачал головой.   — Волшебная палочка, Мейегор. Палочка. — Сделай ее, — сказал Мейегор, как будто это было так просто. — Это не так просто, — объяснил Гарри, надевая плащ. — Мне нужна настоящая древесина, настоящая сердцевина… ничего из этого я не смог найти. Дерево должно быть способно направлять магию, как и сердцевина.   — Тогда чардрево. Андалы не зря срубили их все. А что касается этой сердцевины… что-то от дракона. В этом мире нет других зверей с магией. — Да, что-то от дракона.- Гарри уже обдумал все это и дюжину других вариантов. Ему нужно было только время, чтобы проверить большинство своих соображений, но никакое количество времени не предоставит ему дракона. — На случай, если ты забыл, — сказал он, — драконов больше нет. — Есть яйца дракона, — допустил Мейегор. Гарри остановился, одна нога все еще торчала из штанины. — Где? Старый король улыбнулся, и улыбка эта была кривой, острой, колючей и такой довольной. — На Драконьем Камне, если их не украли. Под замком есть хранилище, скрытое магией крови, в котором хранится множество сокровищ. Среди этих сокровищ — два яйца дракона. Под одной из лап Вхагар.  Конечно, даже ты знаешь о Великой Вхагар. Гарри закончил одеваться. — Если они спрятаны, — сказал он, нахмурившись, — то как мне их найти?   — Черт меня побери, если я знаю, парень! Используй свою чертову магию! Гарри раздраженно покачал головой.  — Я подумаю, — сказал он. Даже если под Драконьим камнем и были драконьи яйца, он сомневался, что они пережили всех Таргариенов, которые называли замок домом за их многовековое правление. Тем не менее, он не мог игнорировать такую возможность. Чего бы ни хотел Мейегор, Гарри нужна была палочка. Возможно, не сейчас, но определенно в будущем, далеком или близком. Мейегор хмыкнул и исчез за стеной. Гарри, одетый и умытый, приступил к своим повседневным обязанностям. Он учился у мейстера, тренировался с сиром Ароном, обедал с матерью и сестрой и, наконец, когда наступила ночь, он нашел Безымянных на набережной, между ветхой таверной и гостиницей. Луна казалась изогнутой белой клешней на фоне черного неба, звезды — тусклыми и далекими. На причалах было прохладно, ветер  гулял по волнам, проносясь между каменными тавернами и деревянными витринами. Он называл их своими друзьями, но это было не совсем так. Ещё нет. Они нравились ему, бесконечно забавляли, но были так далеки от придворных и светских дел, что казались совершенно другими существами. Они не заботились о землях, о том, чтобы снискать расположение, о книгах, мечах и нарядах. Он и сам знал, что они не очень удачливые воры, если только не воруют у трусов или старух, и даже некоторые из старух, которых он видел, выглядели достаточно крепкими, чтобы отбиться от заостренной палки Джерри. — Давно не виделись, — сказал Джерри, когда Гарри подошел к месту встречи. Его нос был таким же длинным, как всегда, но одежда чистой, только что купленной на монету, которую он получил от Гарри. — Я думал, ты покончил с нами. Перешел к менее вонючей группе. — Возможно, — ответил Гарри. — С каждым днем ты все больше и больше воняешь свиньей. Жирная Губа, Мямля, Эйрин. — Поклонился он каждому. Гарри заметил, что Эйрин снова подкрасила губы, и ее волосы, казалось, светились в лунном свете. Ее красота казалась еще более неземной, и когда он приветственно улыбнулся ей, никто ничего не сказал. — Где ты был, Гарри? — Спросил Жирная Губа из-за куриной ножки. Он вытер  свои жирные пальцы о грязный плащ. Эйрин ударила его по голове.  — Владыка  Света наградил тебя губами больше, чем умом, клянусь. Он охотился с королем, или ты не помнишь? — Если бы я помнил, — проворчал Жирная  Губа, глаза которого уже слезились, — я бы не спросил, не так ли?  Эйрин снова шлепнула его. — Прекрати! — завизжал он, топая ногами. Джерид встал между ними.  — Оставь его, Эйрин, ты же знаешь, что он тупица.   — Ага! Ты же знаешь, что я… Эй! — Ну, это же  правда, не так ли? Ты — тупой, а Мямля — умный. — Да, — кивнул Мямля, а ты — трус. Это привело к новой ссоре. Эйрин отошла от мальчиков и встала рядом с Гарри. От нее сильно пахло лавандой и лимоном, а ее светлая кожа казалась бледнее луны. — Ходят слухи, что скоро ты покинешь нас ради Львов. Он взглянул на нее, задержав взгляд на ее лице.  — Возможно. Как ты узнала об этом? Она ухмыльнулась. — Неужели вы ничего не знаете, ваше высочество? Держите уши открытыми. Уши, глаза и рот. Гарри понял, что она имела в виду, но все же сказал:  — В каком странном замке вы жили?  — Замок розового фонаря, — сказала она. — Во всяком случае, не замок сказал мне, что ты уезжаешь. Это была Джейд. Гарри никогда не слышал этого имени. — И как эта Джейд узнала? — Она говорит, что слышала об этом от твоего отца. Иногда он посылает за ней. Гарри не забыл, кем должна быть Эйрин, но и не придал этому особого значения. Не думал он и о том, что скажут лорды и короли шлюхам, обхватившим сладкими губами их член. — Что еще слышала Джейд? — Что ты — заноза в заднице короля, и он надеется, что ты причинишь старому льву столько же горя, сколько причинил ему. — Похоже, ей доставляло огромное удовольствие говорить ему об этом. Гарри усмехнулся. — Это все? Для моего отца это укрощение.   — Это еще не все, — сказала она. — Хочешь послушать? Ее озорная улыбка делала ее старше своих тринадцати лет, живот Гарри  слегка затрепетал. — Продолжай, — ответил он, и она продолжила. К тому времени, как рассказ был закончен, Гарри был в равной степени испытывал расстройство, возмущение и очарование. Услышав особенно неловкую историю о своем дяде Тирионе, Гарри  решил, что описанные в ней деяния лучше забыть. В тот вечер кроме того, что шутить, делать было нечего. Волны в заливе были слишком сильны, к тому же Джеррид порвал парус. Таверны были не более оживленными, чем обычно, несмотря на двенадцать тирошийских шестеренок, покачивающихся на причале, и управляющая «Тощего кальмара» отказала Губе в чаше эля, даже после того, как Джеррид предложил ей три медные звезды. Гарри знал, что это большая сумма, потому что Джеррид очень скупо обращался со своей монетой. Он разменял дракона на оленей и звезды и держал тайники с ними по всему Блошиному дну, а не при себе, чтобы его не украли. Эйрин назвала его дураком. — Тайники легко найти, — сказала она, вертя в руке серебряного оленя. Ее мать присмотрела бы за его монетой или даже сама Чатая сделала бы это, потому что один Золотой дракон для них ничего не значил. В конце концов, Гарри оставил Безымянных на пристани, ноги несли его к каменистому пляжу у подножия высокого холма Эйгона. Красный замок маячил над ним, возвышаясь над утесами и устремляясь к небу. Среди скал был скрытый проход, который вел прямо в подземелья под замком. Ему потребовалось полчаса, чтобы найти узкие ступеньки, ведущие в пещеру. Опора была ненадежной, но он был так же проворен, как и уверен в себе, и поднялся по ней без особых проблем. Пещера была маленькой и сырой, тени были такими черными, что он едва мог видеть перед собой. Вода капала громкими влажными шлепками. Он разжал ладонь и подумал: огонь! — и в его руке вспыхнуло синее пламя, отражаясь от мокрого камня. И он пошел дальше. Он пробирался в недра крепости, когда перед ним появился Мейегор. Гарри чуть не подпрыгнул, удивление быстро сменилось раздражением.  — Ты уже второй раз за сегодняшний день приходишь ко мне, Мейегор. Неужели я стер твою дряхлую внешность и согрел черное сердце? — У тебя было достаточно времени подумать. Я хотел бы получить ответ. Ты освободишь меня? Как проклятый пес, он грызет кость, давно лишенную мяса.   — Допустим, я найду эти предполагаемые яйца трехсотлетней давности, — начал Гарри, проходя сквозь призрака, чтобы продолжить свой путь. — Как мне их высиживать? — Огонем и кровью, — прорычал Маэгор, следуя за ним. — Жизнь за жизнь, чтобы разбудить драконов. Но ни один негодяй не подойдет. Только магия порождает магию, мальчик. Гарри остановился, задумавшись. Конечно, Мейегор не имел в виду… О да, конечно. Когда осознание пришло к нему, он сказал: — Огонь и кровь, не так ли? — и плюнул. — Это — за огонь и кровь.   Мейегор ощетинился, почти дрожа от гнева.  — Где-то в этом мире есть человек, который заслуживает смерти в огне. Ты знаешь это. Найди его, породи дракона и освободи меня! Голубой свет отражался от стен, и камень был похож на лед. — Мой ответ — нет.   — Будь ты проклят, маленький засранец! Я помог тебе! Я показал тебе все туннели, каждый из них! Я дал тебе совет. — И за это я вам искренне благодарен, — и он улыбнулся, оскалив зубы и прищурив глаза, — но я не стану из-за тебя приговаривать кого-то к смерти в огне. Ты был подлым человеком, Мейегор. Отвратительнее большинства. Если я изготовлю палочку каким-нибудь другим способом, я помогу тебе, но тогда и только тогда. Мейегор усмехнулся. — Ты обладаешь такой силой, и все же сковываешь ее, подчиняясь людским законам, как если бы ты был одним из них! Ты можешь быть порождением узурпатора, но кровь дракона горит в твоих венах. Ты знаешь это не хуже меня. Гарри ничего не ответил, и в конце концов Мейгор замолчал. Они поднялись из сырого, шепчущего туннеля под башней. Другие призраки приходили и уходили, обожженные, сломленные и потрепанные, с ворчанием и проклятиями; желтоватые и седовласые. Гарри шел по извилистым арочным дорожкам давно забытых залов и коридоров, слабый треск ветра и воды о скалы эхом отдавался в мертвой тишине, стены были выкрашены в бледно-голубой цвет, который колыхался и дрожал с каждым его шагом. Вид призраков навел его на мысль о таинственной женщине, которая преследовала Сандора Клигана. Он видел ее еще трижды с тех пор, как вернулся в замок, но только когда Клиган был рядом. Она не издавала ни звука, не сводила с него глаз, упрямо следуя за ним, куда бы он ни шел, ее взгляд был острым и смертоносным, как сталь. Гарри расспрашивал Мейгора о том, как она жила до охоты, и тот ответил, что «мартелльская сука» и ее визжащий щенок обитают на нижних уровнях замка и держатся подальше от живых. Он знал только одного Мартелла, который мог быть тайным призраком:  Принцесса Элия Мартелл, жена принца Рейегара и сестра принца Дорана. Гарри решил найти ее прямо сейчас. Он хотел знать правду, правду, о которой никто не хотел говорить. Он хорошо знал истории всех сражений войны, но никто никогда не упоминал о разграблении Королевской Гавани. Он мало знал об истории Элии, об ужасе и трагедии, постигших ее и ее семью, кроме того, что она и ее дети были убиты, чтобы обеспечить место его отцу на троне. Он не знал ни подробностей их смерти, ни личности убийц, но предполагал, что в этом замешан Сандор Клиган. Иначе зачем бы она преследовала его так навязчиво? Она была тем, что Дорн не забыл, и с тех пор, как он увидел ее в первый раз, Гарри тоже не думал, что когда-нибудь забудет ее. Она была маленькой и худенькой, даже хрупкой, но и неотразимо красивой, с густыми темными волосами и мягкими чертами лица. Мой дед разграбил город, и Сандор присягнул его знамени. — Мейегор, что ты знаешь о Тайвине Ланнистере? Гарри знал Тайвина как строгого и гордого человека, не склонного к полетам фантазии и крайне презирающего неумелость — по крайней мере, так он понял тех, кто встречался с ним не раз. — Я знаю, что он должен сгореть, — прорычал Мейегор. — И ты тоже, за то, что отказал мне после всего, что я сделал для тебя. Гарри раздраженно покачал головой.  — Убирайся, призрак. Приставай к Рейнире, я уверен, она будет рада тебя видеть. Рейнира мало уважала своего предка; он был убит самим Железным троном, его запястья были вскрыты клинками, а ее —  проглотил дракон, причем дракон ее брата. Среди призраков и их жуткой культуры ее великолепно жестокая смерть придавала ей большой статус, и она без колебаний напоминала Мейгору о его жалком конце. Гарри любил ее за то, что она никогда не беспокоила его, но он не мог смотреть на нее, потому что она была ужасна: вся обугленная, покрытая волдырями плоть с зияющими дырами и расплавленными костями здесь и там; ее глаза были пустыми черными кратерами. По сравнению с ней  Мейегор был красавицей, такой же хорошенькой, как Эйрин. — Не говори мне об этой шлюхе, — проворчал Маэгор. — Она не была драконом, просто сучкой, играющей в дракона. Ты — больше дракон, чем она, как бы ни была разбавлена твоя кровь узурпатором. Он наклонился ближе к Гарри. — Зачем притворяться, мальчик? Освободи себя! Возьми то, что принадлежит тебе! Будь драконом, которым ты являешься. Гарри проигнорировал его, его глаза были прикованы к коридору впереди. В самом конце коридора на перекрестке горел факел, тусклый и гаснущий, но на мгновение он заметил какое-то движение в мерцающих тенях. Он подошел к разветвленной тропинке, увидел ее снова —  неясный силуэт, плавающий за поворотом, и побежал. Элия, подумал он. — Подожди! —  крикнул он, и его голос эхом разнесся по коридорам. — Стой! Что-то влекло его к этому безумию, что-то, присущее его душе, и он бросился за ней, призраком, который, по всем правилам, мог ненавидеть сам его вид. Его шаги эхом отдавались в тяжелой тишине подвалов, и Гарри был уверен, что его слышно на всех этажах. Но вот она стоит лицом к стене, такая неподвижная, что на мгновение он принял ее за статую. Он  неуверенно произнес: — Миледи? — но это была не Элия Мартелл. — Призрак был слишком маленьким и низкорослым. Это ребенок. Осознание этого заставило его почувствовать холод и пустоту. — Рейнис, — выдохнул он тихим, как вздох, голосом. Огромная печаль поднялась в его груди. Он не представлял, как это подействует на него, когда он увидит призрак ребенка, душу, настолько изувеченную и измученную, что что отказалась от  блаженной вечности. Он знал о смерти, знал ее тайны и утешения, и мысль о том, что ее душа никогда не перейдет на другую сторону, всегда будет заперта среди людей, в царстве живых… Это было неприятно, и он обнаружил, что всхлипывает, его зрение затуманилось от непролитых слез. Он чуть не рассмеялся от  абсурда. Я никогда не плачу. Смерть была освобождением, свободой, о которой живые люди могли только мечтать, последним великим приключением. Рейнис никогда не узнает этой свободы, никогда не узнает покоя. Если только он не изготовит палочку. Она была такой маленькой, скорее младенцем, чем ребенком, с черными волосами, как у матери. На ней был мужской плащ, весь в крови. «Так много крови», — подумал он, желчь подступила к горлу. На плаще были десятки порезов и дыр, некоторые так близко друг к другу, что казались одной большой раной. Он знал, что это такое. Колотые раны. Он насчитал по меньшей мере полсотни, и отвращение поднялось в нем. Пятьдесят ударов ножом? Это была пытка. Неужели отец был в этом замешан? — Рейнис, — повторил он. Он протянул руку, забыв в отчаянии, что призраки бестелесны. — Я не причиню тебе вреда… Девочка повернулась к нему лицом, и голубое пламя погасло у него на ладони. Ее широкие глаза были омрачены ужасными страданиями, пухлые щеки были изрезаны клочья. Кожа свисала с ее лица мясистыми лохмотьями, как множество лоскутков розовой ткани. Сквозь зияющие раны он видел ее зубы. Его желудок скрутило, внутри все перевернулось. Вкус желчи усилился, но его не вырвало. Его не стошнит — он не хочет показывать свою слабость. Это сделала его кровь. Его дед. Его отец. Возможно, он не держал ножа, но эта девушка умерла, чтобы его отец мог сидеть на троне. Чтобы его отец мог стать королем. А мать — королевой. Отвращение, которое он чувствовал, переросло во что-то большее, что-то черное и искривленное. Это была ярость, не похожая ни на одну из известных ему, горячая, жгучая и кипящая — грохочущий котел огня. Он слышал, как скрипят его зубы, чувствовал, как сжимаются челюсти, но он был странно отделен от всего этого, как будто  отделен от себя, от формы и плоти, будто все было сном. Он хотел, чтобы это был сон. — Лучше уходи, мальчик, — сказал Мейегор. — Это крикун. Гарри не обращал внимания на Мейгора. Он глубоко вздохнул и откашлялся. — Рейнис, ты… — но прежде чем он успел закончить, маленькая драконья принцесса открыла рот и закричала. Она кричала, кричала и кричала, не переставая — беспрерывная и неумолимая какофония ужаса и агонии. Она пронзила его до глубины души; он ощутил ее как острую боль в груди, как нож в сердце, пронзающий и скручивающий. Ее мучительные крики окружали его, оглушали, душили — комната кружилась, свет факелов тускнел, и было холодно, так холодно, что он мог видеть свое дыхание, так холодно, что он дрожал, и должен был уйти. Он зажал уши руками, но это не помогло — крики становились все громче и громче, пока он не перестал слышать собственные мысли, пока не почувствовал, что его голова вот-вот взорвется, и его собственные крики присоединились к ее —  резкие крики недоверия, которые утонули под волнами ее мучительных воплей. Гарри развернулся и побежал, побежал, как будто за ним гнались гончие ада, побежал, как будто от этого зависела его жизнь, бежал, бежал и бежал, тщетно пытаясь убежать от криков. Он пробежал мимо испуганных служанок, работавших допоздна, мимо полусонных стражников, стоявших у дубовых дверей, а крики все еще преследовали его, хватая за плечи и пятки. Они следовали за ним всю дорогу до его покоев, и когда он, наконец, рухнул в изнеможении, они прокрались в его сон и преследовали его сны.