Черный Принц

Позже той ночью, в бледном свете убывающей луны, Гарри приснилось, что он прибыл в Драконью яму слишком поздно. Он ворвался в массивное затененное строение и увидел, что Джоффри весело танцует над трупом Эйрин, ударяя ее в грудь при каждом бойком шаге. Гарри потянул свой меч, но он был слишком тяжел, чтобы двигаться, застрял в ножнах, и там, где Джоффри танцевал ловко, Гарри, казалось, пробирался через зыбучие пески, погружаясь в крутящуюся черную грязь. Затем сон сменился, как это часто бывает, перетекая с одного воспоминания к другому, в ночь, когда Волдеморт вернулся. Луна была яркой и золотой, ночь пугающе тихой, кладбище окутано туманом, от которого несло плесенью и смертью, и он был прикован к скале. Он вырывался, кричал, дергал за кандалы, а потом, словно повернув какую-то потайную ручку, оказался вне себя, бесформенным духом, дрейфующим в темноте. Он увидел, как Хвост швырнул чешуйчатое существо, которое было Волдемортом, в кипящий котел, услышал завывание ветра, почувствовал в воздухе что-то отвратительное. «Утони, — подумал он, и ненависть сжала его сердце колючими пальцами. — Утони и умри». Ядовитая смесь снадобий, кипевшая в котле, с шипением выплеснулась наружу, и две бледные руки с длинными пальцами ухватились за край. Гарри смотрел, как он поднимается из кипящей грязи. Вид его обнаженного, вынырнувшего из клубящегося тумана с безжалостными глазами, красными, как кровь, разбудил его с такой внезапностью, что он чуть не упал с кровати. Его ненависть открыла что-то или, возможно, сломала что-то, какую-то часть его самого, которую ему было бы лучше сохранить целой. Он поймал себя на том, что размышляет обо всех случаях, когда он был свидетелем несправедливости, о каждой порке, избиении и обезглавливании, задаваясь вопросом, действительно ли те, кто был признан виновным, были виновны. Не обращая внимания на эти мысли, он оделся и, стоя перед зеркалом, увидел, что одет во все черное, от сапог до штанов и камзола. Василиск, теперь уже мертвый, лежал на столе в своей комнате, органы были разбиты на груды, сгустки крови грозили пролиться на скатерть, которую он постелил, и запачкать дерево. Еще до того, как он разрезал его, он знал, что существо бесполезно; оно не было ни в малейшей степени волшебным, несмотря на то, насколько уродливым оно было: у василиска была куриная голова с восемью птичьими лапами, тремя злыми когтями на каждой, и круглая, чешуйчатая спина и длинный хвост, который заставил его думать о черепахах и змеях. Он надеялся, что, может быть, единороги обладают какой-то магией, но потом вспомнил слова Джейме, что это просто косматые козы с прямыми рогами, и надежда умерла. Гарри подумал о требованиях Майегора несколько недель назад, чтобы тот отправился на Драконий Камень и забрал одно из драконьих яиц, которые могли быть спрятаны где-то в недрах замка. Возможно, он так и сделает. Он пошел перекусить на кухню, совершенно не чувствуя себя в состоянии есть с семьей, и шепот преследовал его. Пошли слухи о людях, которых он убил, и о том, почему он убил их. Служанки, приносившие ему еду: яйца-пашот, хлеб с маслом и тушеного кролика, — казалось, вот-вот расплачутся, и одна из них разрыдалась, когда он поблагодарил ее. Их совершенно захватили слухи, пронесшиеся по замку, как внезапный порыв ветра: что убитые дети были его друзьями, и что он и серебряноволосая девушка были влюблены так, как только могут быть влюблены дети на пороге взрослой жизни. Гарри вспомнил выражение глаз Торета, когда тот душил его, неестественную неподвижность его тела, когда его жизнь утекала. Он пожалел, что не заставил Аллара дольше страдать перед смертью, а потом устыдился своего желания, встревоженный собственной жестокостью, глубиной своей ненависти. День тянулся медленно. Мирцелла пришла к нему сразу после утренней трапезы и, будучи на удивление восприимчивой и чувствительной к его настроению, не упомянула о событиях прошлой ночи, говоря просто о обыденных вещах: о том, что он думает о поездке на Запад, о том, как прекрасны ее новые платья, о все более сложных узорах шитья, которые она выучила, о соколе, которого он собирается подарить ей на прощание. — Кто тебе сказал? — спросил Гарри с полуулыбкой, воодушевленный ее присутствием. — Мне никто не говорил. Я слышала, как несколько служанок сплетничали об этом. Они думают, что это мило, как ты меня любишь. Не сердитесь на них за то, что они испортили сюрприз, я уверена, что мне все равно понравится! Это мальчик или девочка? — Мальчик. Для хищной птицы он нежен, но с ним нужно быть твердым, иначе он станет слишком смелым. Мирцелла хихикнула. — Значит, он такой же, как ты! — Они сидели в дружеском молчании, когда их охватил шум кухни: звенели чашки и тарелки, грубые голоса поваров, обсуждающих, какие специи добавить к какому блюду, горничная, напевая, чистила плиты и столешницы. — Я буду скучать по тебе, дорогой брат, — сказала Мирцелла, сжимая его руку. — Ты будешь часто навещать меня, не так ли? Жаль, что я не поеду с тобой; здесь будет так скучно без тебя, а Джофф… — Она замолчала, слегка побледнев, словно боялась, как он отреагирует на упоминание о брате. Угрозы Джоффри в адрес Мирцеллы всплыли у него в голове.  — Я бы тоже хотел, чтобы ты поехала со мной, — сказал он, беря ее за руку. — Если он что-нибудь сделает, ты скажешь отцу или матери и напишешь мне, хорошо? Она пообещала, что сделает это, но это не успокоило его мрачных мыслей, когда они покинули компанию друг друга. Джоффри был свидетелем его ярости, но страдал от нее Сандор. Гарри сомневался, что одного вида Сандора, поставленного на колени, будет достаточно, чтобы предотвратить глупость брата. Внезапно его охватило черное желание убить брата, ради Мирцеллы, за то, что он сделал с Безымянным, но потом ему стало стыдно, что он даже подумывает об убийстве своих родных, и его желание утихло, превратившись в мягкую волну, а не в пенистые волны. Да будут боги добры. Ему хотелось верить в богов и их справедливость, хотелось обрести покой в молитве к ним.… Возможно, именно это он и сделает. Пойдет в Великую септу и помолится Неведомому, чтобы он нашел холодную ясность смерти, чтобы она охладила огонь, горевший внутри него, гнев, ненависть и сожаление смешались в одну массу чувств. Ни мать, ни отец не навещали его по утрам, поэтому он брал уроки у Великого мейстера, тренировался у сира Арона и оруженосцев и, когда думал, что может умереть от скуки, с мрачными и дикими мыслями, тайком уезжал в город, чтобы навестить Джеррида и Эйрин, которые находились на попечении Мейстера Вулфрика в гостинице, которую он посетил накануне. Неужели это был всего лишь день? Казалось, что прошло так много времени… В отличие от его мыслей, день был ясным и прекрасным, небо темно-синим, солнце ярким и золотым. Морской бриз пронесся по городу, солоноватый и прохладный, отчасти избавляя от вони, висевшей вокруг, как мухи на дерьме. Птицы кружили над головой, и простолюдины толпились на улицах, киша на булыжниках, такие же громкие, как рев Черноводной, впадавшей в залив. И снова его сопровождали несколько рыцарей и оруженосцев Запада: сир Стронгбор, сир Венфрид, Марвелл, Квентин; Бертрам и Герберт остались в замке, потому что оба влюбились в молодую служанку. Сир Бренден подошел прямо к его плечу, достаточно близко, чтобы наклониться вперед и прошептать: — Я никому не рассказал о том, что я видел прошлой ночью. Что ты сделал с Алларом Диммом, Торетом, Клиганом… — Все знают, что я убил Аллара Дима и Торета, — тихо вмешался Гарри, намеренно неверно истолковав, что имел в виду рыцарь. — Ничего другого не произошло. Сир Бренден несколько раз затаил дыхание.  — Конечно, мой принц, — сказал он наконец, почтительно склонив голову. Их глаза на мгновение встретились, и между ними промелькнуло бессловесное обещание. — Ты хорошо защищал меня с тех пор, как я попросил тебя охранять меня во время моих поездок в город; я бы попросил тебя сопровождать меня в Кастерли Рок, теперь, когда я его наследник, и продолжать службу. Последовала еще одна пауза, и Гарри показалось, что он чувствует удивление и недоумение сира Брендена, но более того — его восторг. Момент растянулся в неловкость. Гарри оглянулся на сира Брендена, вопросительно изогнув бровь. Рыцарь вздрогнул, словно от неожиданности. — Я твой, мой принц, — сказал он с жаром. — Я буду охранять тебя ценой своей жизни. Они вошли в гостиницу. Общая зона была почти пуста. Хозяина, имени которого Гарри так и не узнал, нигде не было видно, но коренастая женщина и маленькая девочка присутствовали вместе с несколькими гостями, расположившимися по всей комнате. С удивительной и тревожной мрачностью девушка повела его в комнаты Вулфрика. — Как они? — спросил Гарри мейстера, когда тот вошел, заметив беглым взглядом, что Джеррид и Эйрин спят. Амарис сидела на кровати рядом с дочерью, гладила ее по голове и тихонько напевала какую-то мелодию. Она подняла глаза, когда Гарри вошел со своими людьми за спиной, заполняя небольшую комнату. Она склонила голову и торжественно провозгласила: «Мой принц». Потом снова взглянула на дочь и вновь начала напевать. Синяки на лице Эйрин постепенно исчезали. Гарри никогда не видел ее такой умиротворенной. Даже когда он видел ее счастливой или дразнящей, в выражении ее лица всегда была какая-то необъяснимая тяжесть, что-то неуловимое в ее глазах, что говорило о большом чувстве. Он видел его мельком в ту ночь, когда они плыли через залив, но не мог точно определить. Он только знал, что видел его, и что бы это ни было, оно отражалось в них. — Учитывая все обстоятельства, дела у них идут хорошо, — начал Вулфрик. — Я дал им успокоительное, чтобы помочь с выздоровлением. Оба будут испытывать некоторый дискомфорт — челюсть мальчика заживет через некоторое время, и он никогда не сможет полностью видеть левым глазом — но он будет жить. У девочки сильные ушибы, ну, гм, в нескольких местах, ребрах, бедрах… но у ее матери есть довольно хитроумный тоник, чтобы успокоить боль и уменьшить опухоль, который мы щедро применили. Удивительно, что вам двоим удалось дойти сюда пешком, хотя, думаю, путешествие верхом или в паланкине только усугубило бы ее раны. Он продолжил, но Гарри не обратил на него внимания, заняв место между двумя кроватями. Видя их такими, он только усиливал свои темные мысли и побуждения, и это долго успокаивало его бушующую ненависть. Черт бы их побрал. Проклятый Джоффри, проклятый Сандор, проклятые Золотые плащи. Черт бы их всех побрал. Он не наказал тех, кто избил Джеррида, понимая, что, скорее всего, это приказ Джоффри, но теперь… Квентин наклонился к нему и сказал:  — Эти трое все еще заперты в своих комнатах, — как будто прочитав мысли Гарри. Сир Стронгбор, который, как считал Гарри, вместе с Мендоном, реже всех поддерживал его, сказал:  — Позвольте моим оруженосцам и мне найти управу на трусов. Я никогда не любил уличных мальчишек и вообще детей, но если ты хочешь наказать тех, кто так избил твоего друга, то для меня будет честью вершить твое правосудие. — Он громко засмеялся. — Я даже дам им шанс сразиться, а это больше, чем они дали бедному парню. Гарри был озадачен предложением. Сир Стронгбор никогда не казался ни настолько красноречивым, ни таким преданным — во всяком случае, не Гарри. Во всех предыдущих встречах Гарри казалось, что рыцарь просто смеется над ним, точно так же, как взрослые смеются над теми, кого считают детьми. Неужели это то, что он потерял, то, что убила его ненависть? Аура детства? Что бы ни изменилось между ними, Гарри было все равно — он послал сира Стронгбора и Марвелла избить этих людей так же сильно, как они избили Джеррида, испытывая одновременно сильное удовольствие от мысли, что они будут страдать, и стыд за то, что его удовольствие от этого было так велико. Позже в тот же день, после двух схваток с Квентином — одну из которых он едва выиграл — и медленной, извилистой прогулки по городу, он наткнулся на Станниса в хорошо обставленной нише в главном зале замка, скрестившего руки на груди и сжавшего губы в жесткую линию.  — Король хочет тебя видеть, — сказал он, когда Гарри подошел. — Он в своих покоях. Гарри молча пошел по дорожке к замку, Станнис — рядом с ним, громко стуча ботинками по каменному полу. В замке было странно тихо, залы почти пусты. В то утро небо было чистым и голубым, но теперь на него набежали тучи, тянувшиеся с востока на запад, словно по солнечному следу. — В том, что ты сделал с этими людьми, нет вины, — резко сказал Станнис и попытался улыбнуться, но это больше походило на гримасу. — Твои методы были крайними, но ты сделал то, что от тебя требовала твоя честь. Он замолчал, казалось, обдумывая свои слова. — То, что сделали эти люди, непростительно. Изнасилование — это преступление, независимо от того, кто в нем замешан… Но ты должен был дать им возможность надеть черное. Ты не можешь игнорировать некоторые части закона в пользу других. — Я ничего не мог им позволить, — сказал Гарри. Странно, подумал он, что Станнис пытается его утешить. Это согревало его сердце, и он не мог не думать о себе плохо за все то время, что презирал дядю за его грубость. — Я не думал, — признался он. — Я просто… действовал. — Они вышли на перекресток, который вел во внутренний двор в центре замка и к мосту, ведущему к крепости. Гарри почуял запах крови и услышал паническое блеяние — где-то поблизости убивали коз. — Ты должен научиться сдержанности, — сказал Станнис. — Ты не можешь позволить, чтобы тобой управлял гнев или любая другая эмоция. Гарри слышал тот же совет от лорда Джона, но последовать ему было не так просто. Он ничего не мог поделать с силой своих чувств, но, возможно, он предположил, что было бы лучше найти способ контролировать свою природу. Он остановился в тени арочного дверного проема и посмотрел через открытый порог на гвардейцев, опускающих мост через зубчатый ров. Теперь он увидел козла, висящего на вешалке напротив входа в арочный проем, ведущий в холл, где располагались кухни. Мясник попыхивал трубкой, и дым клубился странными клубами, пока ветер не унес их прочь. — Возможно, я переступил границы дозволенного, но, если понадобится, сделаю это снова. — Тут ему в голову пришла мысль. — У тебя есть друзья, дядя? — спросил он, уже зная ответ. — Несколько, — согласился Станнис. — Луковый Рыцарь, сир Давос. Я считаю его другом. — Если бы его похитили и пытали, какое наказание ты бы назначил виновным? Станнис отвел взгляд и уставился в один из высоких черных железных каминов, стоявших на полу. Угли тлели, языки пламени бились почти неистово, изгибаясь то в одну, то в другую сторону. — Я знаю тебя, дядя, — продолжил Гарри. — Я хорошо тебя знаю. Ты убьешь их, но не быстро. Не завидуй моему гневу… двое детей лежали мертвыми. — «Как будто я, — подумал он, злясь, — сам не ребенок», — еще один изнасилован… — Он резко замолчал, когда перед его мысленным взором возник ее образ, избитый и окровавленный. Гарри сжал кулаки так, что заболели ладони, и вспомнил, что Эйрин жива, Джеррид будет жить, а уцелевшие Золотые плащи получают по заслугам. И однажды, будь то недели, годы или десятилетия, Джоффри тоже получит свое. Через некоторое время Станнис сказал:  — Был четвертый, разве нет? Какой-нибудь рыбак? Что с ним? — Его раны были тяжелыми, но Мейстер верит, что он выживет. Но теперь в Королевской Гавани ему нечего делать. Никому из них. — Его лицо вытянулось, глаза сверлили дыры в камне под ногами. — Он хочет управлять кораблями, — сказал Гарри. — Даже есть маленькая лодка… иногда мы ходили под парусом. На днях, вообще-то. Мы доплыли до Южного берега залива и поели жареной рыбы. Станнис молчал еще долго. Откуда-то из замка донеслось пение; мимо прошла старая служанка с тяжелым мешком на плече, глаза ее блестели, когда она пела. Она увидела их и попыталась поклониться, но Гарри помахал ей с едва заметной улыбкой. — Возможно, моему другу нужен слуга, — наконец сказал Станнис. — Когда-то он был таким же, Давос. Родился прямо здесь, в Королевской Гавани, даже в Блошином дне. Гарри с трудом верил своим ушам. — Ты сделаешь это, дядя? — Ему нужно поговорить с Джерридом, но он не мог представить, что мальчик откажется. — Я пошлю сообщение на мыс Гнева, — сказал Станнис. Он указал на замок, маячивший впереди. — Король ждет. С этими словами он исчез за углом, его шаги эхом отдавались в пустых коридорах. Может быть, Станнис не так уж плох? Мать ждала его в нише на отцовской половине замка. Чуть дальше по коридору стояли его дядя Джейме и сир Мендон Мур, молча охранявшие королевскую дверь и казавшиеся не более чем двумя белыми стальными статуями. Все окна были открыты, и в зале царила тишина, если не считать знакомого потрескивания пламени факелов на стенах. — Гарри, дорогой, пойдем. — Она протянула руку для него, чтобы он понял, и притянула к себе. Его настроение еще больше улучшилось в ее присутствии, но только сейчас. — Я скучала по тебе сегодня, — сказала мать мягким голосом. — Это было настоящим приключением. Весь замок говорит о тебе. Твой отец весь день только об этом и говорил. — Она провела пальцами по его волосам, поправляя взъерошенные пряди, свисающие на лицо. — Ты ел на кухне? Гарри кивнул, прижимаясь к ней, как кошка. Она редко бывала такой нежной. Она фыркнула. — Стыд. Ты должен есть со своей семьей. Кровь — вот что важно в этом мире. Они медленно шли к покоям короля, одна ее рука обнимала его за плечи, другая все еще держала его руку. — Никогда не думала, что ты такой сильный, — сказала она. — Ты доказал, что ты Ланнистер, настоящий лев, сильный и свирепый. — Я так же доказал, что я сын своего отца. «Наша ярость», — печально процитировал Гарри. Он все еще чувствовал это глубоко внутри себя, эту ярость, огромную пропасть обжигающего жара, ожидающего переполнения. Станнис и его мать немного успокоили огонь, но если оставить его тлеть, угли могли нагреться и вспыхнуть, лишь слегка растопившись. — Но разве ты не ревел? — произнесла она голосом, полным гордости. Мать ничего не сказала о роли Джоффри в том, что произошло. Он ненавидел ее за это, но это было как зерно в замке перед лицом его любви к ней. — И все королевство услышало твой рев, слышит до сих пор. О тебе сложат песни, любовь моя. Гарри не разделял энтузиазма матери. Возможно. И я бы с таким же успехом никогда их не услышал. — Их страдания не имеют значения? Эйрин изнасиловали, а Жирная Губа и Мямля мертвы. Джеррид ослепнет на один глаз. Кому интересно слушать такую песню? Она остановила его на пороге комнаты. Гарри остро ощущал присутствие Джейме и сира Мендона по бокам от них, и ему показалось, что на лице дяди мелькнула легкая усмешка. — Главное — ты, — сказала мать. — Миллионы низкорожденных страдают и будут страдать. Есть только один из вас, любовь моя, и я не хочу, чтобы ваше сердце так болело за тех, кто ниже вас. Гарри следовало этого ожидать. Его мать смотрела свысока на леди и лордов — она не заботилась о простых людях. Но все же… — Они не должны страдать, — сказал он, думая о лачугах на берегу Черноводной, о детях, пугающе худых, с большими, широко раскрытыми глазами и выпирающими животами. — Просто так… это не… — Справедливо? — Подсказала мать. — Если бы мир был справедлив, милый, я бы правила Железным троном. Я бы размахивала мечом и носила доспехи, а твой отец — юбки и платья. — Она взглянула на Джейме, но рыцарь послушно смотрел вперед. Хотя ухмылка стала теперь шире. Гарри знал, что мир несправедлив, но это не означало, что он должен любить его, не означало, что он не мог изменить его. Комнаты отца соответствовали его положению: они были просторны и обставлены роскошной мебелью. Одну стену занимал огромный шкаф из полированного дуба с выгравированными на нем гарцующими оленями и сотнями безделушек и украшений в золотых и серебряных футлярах. От очага в соседней стене тянулись огненные руки высотой с человека, а над ними, на каминной полке, покоился старый боевой молот его отца -массивный кусок сверкающей стали, инкрустированный черными драгоценными камнями. По обе стороны от очага висели гобелены из черного шелка с золотыми нитями, изображавшими героические сцены военных действий; рядом с ними висел геральдин Баратеонов — черный олень в море золота. Отец сидел в темном углу на плюшевом табурете, набитом пухом. Король держал в руке флягу, а у ног его лежали пустые кубки и бочонки. Он напевал себе под нос между глотками, одна рука пританцовывала в воздухе в ритме звуков. Гарри почувствовал, как в нем закипает гнев. Он не забыл прошлых несправедливостей перед лицом новых обид; он не простил и никогда не простит своего отца за то, что случилось с семьей принца Рейегара. Он не мог не думать о них всякий раз, когда видел отца.  «Улыбнись телам» — так сказала Элия. Она имела в виду короля или лорда Тайвина? Был только один способ узнать правду… но он не был уверен, что хочет это знать. — Роберт, — объявила Серсея в тишине. Король обернулся, только сейчас заметив их, и улыбнулся. «Улыбнись телам». — Гарри! Я ждал тебя. — Он встал и немного споткнулся, шаги были медленными и неровными. Он не поздоровался с Серсеей. Он был без рубашки под черным халатом, и его грудь была такой же волосатой, как медвежья шкура на кровати. Пошатываясь, он подошел к ней и оперся на один из столбов. — Скажи мне, мальчик, тебе понравилось? — Он отпил из фляги, крепко зажатой в мясистом кулаке, и свирепо улыбнулся. — Нет ничего слаще мести. Это слаще, чем любая женщина. Конечно, слаще, чем твоя мать. Поначалу Гарри был смущен, но, когда отец заговорил, он быстро понял, в чем дело, и рассердился на мать за то, что та позволяет унижать себя. Гарри вырос на рассказах о мести Рейгару в Битве на Трезубце. Однако он ничего не сказал; у него была другая мысль, которая расцвела ярким и кровавым цветом, когда он посмотрел на своего отца. — Я все еще помню, как убил Рейегара, — задумчиво продолжал Роберт. — Ощущение молота в моей руке, когда тот раздавил его грудь, звук, который он издал, булькающее стон; недоверие в его глазах… Он обосрался, когда я ударил его. Гарри не хотел говорить о Рейегаре, но его дети и жена никогда не покидали его мыслей. — Джоффри будет наказан? — спросил он, уже зная ответ, зная, что если это время придет, это будет от его руки, и ни от чьей другой Жирная Губа и Мямля умерли из-за него. И Эйрин… Аллар Дим и Торет, возможно, совершили это, но Джоффри подтолкнул их к этому, Джоффри позволил им вести себя как зверям, Джоффри, который стоил девушке невинности и двум детям жизни. Гарри принял бы любые упреки за то, что убил людей, но не сделал бы этого молча. Не тогда, когда его брат был свободен от осуждения. — Джоффри ничего не сделал, но запятнал свою честь, — сказал отец, и Гарри почувствовал, как обжигающий жар превращается в пламя, тлеющие угли вспыхивают от малейшего прикосновения щепок. Он глубоко вздохнул и попытался успокоиться. Он знал, что скажет отец, и все же это приводило его в ярость. — А как же Сандор? — Спросил Гарри, стиснув зубы. Его ненависть к Джоффри была абсолютной, и хотя его чувства к Сандору и вполовину не были такими сильными, в глубине души он знал, что этот человек выполнял свои обязанности в качестве присяжного щита Джоффри, он очень не любил его. Дыши, Гарри, сказал он себе. — Он убил ребенка. — Гарри чувствовал, как его магия шевелится, словно живая; она отвечала на его эмоции, переплетаясь, как сплетенная бечевка. Он сделал еще более глубокий вдох. Его мать нахмурилась.  — Этот ребенок напал на твоего брата, — сказала она. — Напал на него с копьем. Действия Сандора были оправданы. «Только не ты, мама», — подумал он, устыдившись ее слов. — Джоффри напал на них первым. — Это не имеет значения, — сказал король. — Джоффри опозорился, и Сандор выполнил свой долг, как и поклялся. — Он не должен был убивать его, — подчеркнул Гарри, пытаясь сдержать гнев. Он почувствовал, что краснеет. — С таким же успехом он мог вырубить его. Он был мальчишкой. Моложе даже, чем Мирцелла. Я не прошу тебя уволить его, но сделай что-нибудь. — Разве они не поняли? Неужели они не видят, насколько ужасным было его преступление? — Сандор сделал то, что должен был сделать, — сказал отец с решительным видом. — Это было необходимо. Мать ничего не ответила. Гнев Гарри достиг предела. Возможно, он ослышался. — Необходимо? — повторил он сдавленным голосом. — Необходимо?! — Как мог его отец сказать такое? Его ярость росла, поддерживаемая еще не потухшим пламенем, подпитываемая ненавистью к Джоффри и полным презрением к отцу. Отвращение переросло в гнев, и Гарри нахмурился. — Никогда не надо убивать детей, — сказал он решительно. Пламя, потрескивающее над очагом, сгустилось, подпитываемое его магией, просачивающейся в воздух. — Даже ради королевства. — Его голос был тихим, напряженным, как натянутый лук. Роберт был ошеломлен.  — Что это был за мальчик? — Его тон изменился. В его голосе звучала сталь, и Гарри подумал, что отец, возможно, еще более вспыльчив, чем он сам. Серсея крепко сжала Гарри, желая, чтобы он замолчал, но он больше не мог сдерживать вопрос, который мучил его с тех пор, как он говорил с Элией Мартелл. Слова отца лишь раздули пламя его гнева, сделали его ярче, яростнее, и он больше не мог остановиться. Улыбнись телам. К этому все и вело… грех, непростительный. — Ты улыбался им, отец? — Что? О чем ты говоришь мальчишка? — Элия, Рейнис и Эйгон, — выплюнул Гарри. Мать крепче сжала его плечо. — Дети, которых убили, чтобы увидеть тебя на троне. Ты улыбался их мертвым телам? «Нет, — подумал он. — Скажи мне, что все это ложь». — Это были не дети, мальчик. Они были отродьем дракона и заслуживали смерти. Гарри мог бы испугаться, если бы не был так зол. Как его отец мог быть таким грубым? Таким жестоким? Сама комната, казалось, сотрясалась — монеты валялись на полу, безделушки на шкафу — даже корона отца, стоявшая на прикроватной тумбочке. Но король, казалось, не замечал. Серсея еще крепче сжала его руку, ее глаза блуждали по комнате. Он почти чувствовал ее страх, ее беспокойство, но это никак не могло подавить его ярость. — Они были детьми, — сказал Гарри. — Невинными. Невежественными. Они не поджигали людей. Они не похищали Лианну Старк. Его мать напряглась рядом с ним, и Роберт выглядел пораженным. Гарри увидел это — сожаление и стыд, и набросился, как лев, за которого его приняла мать. Очень темная, зловещая часть его обвиняла отца в жестокости Джоффри, задаваясь вопросом, возможно, если бы король был лучшим человеком, он мог бы вырастить лучшего сына. — Ты думаешь, она полюбила бы тебя после этого, отец? — Ярость росла на лице его отца, но Гарри не мог остановиться, не хотел останавливаться, подгоняемый собственным гневом и чем-то еще, вроде злобы, почти, но острее. — Думаешь, она могла полюбить такого мужчину, как ты? Труса? Неудивительно, что мать отталкивает это зрелище. Что-то взорвалось у него над головой, и на несколько долгих вдохов мир погрузился во тьму. Ему казалось, что он падает в глубокую яму. Не было слышно ни звука, кроме тишины его мыслей, но когда он начал подниматься из ямы, цепляясь пальцами за что-то, чтобы выбраться из темноты, до его ушей донесся голос. -… позор, ты все еще любишь эту шлюху! — Это был голос его матери. Затем раздался громовой хлопок, и снова наступила тишина. Он стал быстрее подниматься к свету. Темнота медленно рассеивалась. Он ощущал камень под спиной. Он лежал на полу, и в голове у него стучало. Его ударил отец. — Ты чувствуешь себя сильным, когда бьешь женщину? На этот раз Гарри не услышал удара, но услышал, как изо рта матери вырвался воздух, услышал, как ее колени ударились об пол, когда она потеряла равновесие. Он попытался встать. Руки и ноги ослабли, голова кружилась, в глазах мерцали огоньки. Комната заколебалась. — Прекрати, — сказал он, но с тем же успехом мог бы прошептать, чтобы придать голосу силу. Он чувствовал себя горячим. Обжигающе горячим, как будто он стал пламенем. — Ты не король. — Это снова был голос его матери, слабее, чем раньше. — Заткнись, женщина, или я покажу тебе, какой я король. — Кубки на полу снова затряслись, возможно, так и не прекращаясь, потом стулья, молот над каминной полкой, массивный шкаф. Они тряслись, тряслись, тряслись, а пьяный король все не замечал. Гарри обрел равновесие. Он почувствовал, что возвращается в Драконью яму, все еще будучи свидетелем кошмаров. Ярость, гнев, ярость, гнев — это были всего лишь слова, неспособные описать всю силу его чувств. — Остановись, — сказал он снова громче. Серсея плюнула Роберту под ноги. Ее губа была разбита и уже отекла. Роберт поднял руку, чтобы ударить ее еще раз. Что-то в Гарри щелкнуло. — Стой! — Он вытянул руку, и Роберт отлетел к стене, как от выстрела из катапульты. Его голова ударилась о камень с резким треском. Он упал на пол и не двигался. Теперь, когда момент был упущен, паника прорезала стену гнева Гарри. Его грудь вздымалась, как будто он бежал. Он использовал магию против своего отца. Он не мог сказать, дышит ли он. О нет. О нет! Внезапно его гнев, казалось, испарился. Он подбежал к отцу и опустился рядом с ним на колени. Несмотря на всю свою ярость, несмотря на всю ненависть, он не хотел причинять боль отцу; просто остановить его. Он не хотел его убивать. В отчаянии он поднес два пальца к шее короля и приложил один к его груди. Пульс был слабым, но ровным, и он почувствовал, как массивная грудь медленно расширяется, когда отец сделал слабый вдох. Облегчение прогнало панику, и ему пришлось бороться с возвращающимся гневом. Его отец был жив. Он попытался сосредоточиться на этом. Гарри глубоко вздохнул, чтобы успокоить измотанные нервы. Это был третий случай, когда он использовал магию, чтобы причинить кому-то боль, третий случай, когда он позволил своим эмоциям контролировать его. Серсея с трудом поднялась на ноги, глядя на него широко раскрытыми глазами. Он боялся взглянуть на нее, увидеть в ее взгляде ту же настороженность и страх, которые отражались на лицах рыцарей, стоявших рядом с ним в Драконьей яме. Ему было все равно, что они чувствовали, — хотя он был благодарен им за верность, — но он любил свою мать, любил так, что это противоречило словам, и он не думал, что сможет вынести, если она отвергнет его. Это был его самый большой страх. Она взяла в руки флягу Роберта, пролила немного на пол и развела ногой, потом сделала глоток из фляги и бросила ее обратно на пол. — Иди в холл и скажи сиру Мендону, чтобы он забрал мейстера Пицеля. Скажи ему, что Роберт поскользнулся в пролитом вине и получил удар по голове. — Она помолчала, размышляя. На щеке уже багровел синяк. — Жди меня в своей комнате. — Мама, я… — Иди, Гарри. Я приду, когда смогу. Он колебался, не зная, что сказать или сделать. — Иди, — повторила она с большей силой в голосе. Гарри, быстро распутывающий клубок нервов и эмоций, сделал, как ему было сказано. Он просидел в своей комнате много часов. Пока он ждал, опустилась ночь, почти безлунная в ожидании пелены серых облаков, окутавших небо. Он не позаботился зажечь факел, довольный тем, что сидит в темноте в компании только своих мыслей, черных теней с узорами из звездных пятен, которые просачивались через открытое окно. Мейегор пришел в течение первого часа, но Гарри едва заметил его присутствие, и угрюмый старый призрак ушел, недовольно ворча. Он был встревожен, но в то же время апатичен и испытывал странное облегчение. Что с ним теперь будет? Его отцом? Он напал на короля с помощью магии, не меньше. Роберт поймет, что не поскользнулся в вине. А что скажет его мать? Магия была мало понятна. Некоторые считали ее порождением ночных кошмаров, мерзким созданием самых отвратительных существ, порождением дьяволов и духов. Некоторые вообще об этом не думали. Он вспомнил свои уроки о великих бастардах и королях древности, слухи и шепот, которые следовали за ними, о пактах, заключенных во тьме ночи, о кровавых жертвоприношениях существам за пределами человеческих царств. Но он также помнил Брана Строителя и стену, которую он возвел из льда и камня, сотканную защитными заклинаниями, чтобы защитить королевство от любых ужасов, которые лежали за ее пределами. Строитель запомнился как герой. Под каким углом его теперь станут рассматривать? В общем и целом он был известен своей добротой, но всего за день до этого он убил двух человек, не подумав. Хотя они того заслуживали, он не мог быть уверен, как люди, которые не знали его, могли интерпретировать события. Таким мать нашла его — лежащим в постели и глядящим в темноту. — Гарри, — сказала она дрожащим голосом, когда вошла. Она несла с собой свечу. Гарри не отвел взгляда от темноты. Он не думал, что сможет вынести, если увидит страх в ее глазах. — Гарри, — повторила она окрепшим голосом. — Посмотри на меня. Он глубоко вздохнул и, обернувшись, увидел, что она стоит в дверях, ее лицо светилось пламенем. Она улыбалась. — Иди сюда, дитя. — Она протянула руку, и он выскочил из постели и упал в ее объятия. Аромат сладких ягод щекотал его нос, а затем ее тепло и любовь, казалось, проникли в него, согревая его кости и облегчая его сердце. — Ты оказал мне сегодня большую услугу, — прошептала она многозначительным голосом. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. Она никогда не делала этого раньше, и он был так удивлен и обрадован, что даже не подумал копаться в ее мыслях. — Что ты сделал с Робертом? Что случилось? Гарри промолчал. Он не хотел расставаться со своей величайшей тайной. Может быть, если он не произнесет это вслух, она обманет себя, решив, что это игра света или галлюцинация, вызванная болью. Серсея приняла задумчивое выражение, но Гарри увидел печаль в ее глазах, и это встревожило его. — Я предлагаю обмен. Обмен секретами. Я открою тебе свою тайну, и если ты сочтешь ее достаточно большой, ты откроешь мне свою. — Она подвела его к кровати, и они уселись на меха. — Это справедливо, не так ли? Гарри медленно кивнул, на его лице было написано явное нежелание. Он смотрел, как тени убегают от света свечи, как они карабкаются по стене под кровать. — Ты чудо, — начала она, сверкая глазами. — Настоящее чудо. — Когда молчание затянулось, Гарри начал понимать серьезность того, что она собиралась сказать. Он никогда не видел свою мать такой нерешительной, такой печальной. — Когда я носила тебя, я пила лунный чай, и очень много. Я не хотела другого ребенка. — Ее глаза наполнились слезами, и они потекли по ее лицу, — больше слез, чем когда-либо проливала его мать. — Но ты продолжал расти. Продолжал жить. — Ее голос дрожал. — Я пила пижму… и все же ты жил. Я чувствовала тебя внутри себя, вот здесь, — она схватила его руку и прижала к животу, — ты бил и пинал… так полон энергии, так полон жизни. — Ее взгляд стал еще тяжелее, плечи сотрясались от сдерживаемых рыданий. — Я не хотела в этом участвовать. Я ненавидела тебя, любовь моя, еще до того, как увидела. — Она прижалась губами к его лбу, один раз, потом второй, и обняла его лицо. Он был почти уничтожен. Слеза скатилась с его глаз. — А потом родился ты, с его черными волосами и моими зелеными глазами… Зелеными глазами Джейме. Этот колодец ненависти иссяк, и я полюбила тебя… мой милый, смелый мальчик. Такой свирепый. Такой своенравный. — Она вытерла его слезу подушечкой большого пальца. Гарри нечего было на это ответить. Что он мог сказать? Его мать пыталась убить его, пыталась покончить с его жизнью до того, как она началась. Ненавидела его. Делала ли она то же самое с Мирцеллой? Почему его так поносили? И как он жил? Но она любила его. Вот что важно, подумал он. Вот за что он цеплялся, за это знание, чтобы отчаяние не поглотило его. Она любила его. — Это был мой секрет. Она резко выдохнула и встряхнулась, слезы блестели на ее щеках. — А теперь скажи, какой твой? — Ее глаза изучали его лицо. — Что случилось, любимый? Что ты сделал с Робертом? Он не решался ответить, но она настаивала. Он обдумывал свои слова, задаваясь вопросом, как он объяснит, что скажет. Но она уже видела, как он колдует; что еще можно было сказать, кроме правды? — Это была магия, — сказал он наконец. Он протянул руку, и полоска ткани, лежащая на кончике зеркала, подлетела к его пальцам. Он осторожно вытер ее слезы, как она вытерла его, и тонкую струйку крови, которая все еще сочилась из ее распухшей губы. Ее шок был очевиден. И настороженность тоже; он видел, как крутятся шестеренки в ее мозгу. Он сделал это так небрежно и с такой легкостью. — И как ты… как долго ты умеешь это делать? — Я родился с этой силой. — Он хотел сказать, что это дар — нечто нечеловеческое. Нечто великое. Нечто ужасное. Она долго молчала. Достаточно долго, чтобы Гарри почувствовал, как им овладевает дурное предчувствие. — Это все, что ты можешь делать? — наконец сказала она. — Двигать вещи? Он покачал головой. — Я могу делать больше, — признался он. — Куда больше. Но у меня нет нужных инструментов. Мать обдумывала его слова и спросила: — Ты никому не рассказал о своей… магии? — Нет, но… — он замолчал и откашлялся. — В Драконьей яме… — Продолжай, — мягко настаивала она. — Я проклял Аллара Дима, когда увидел его. И Торета. И Сандора тоже.- Мысль об этом только разозлила его. Лучше злиться, чем тонуть в печали, подумал он. — Я был так зол. Сир Венфрид назвал это проклятьем, — признался он. — Я не возражал. — Все в порядке, любимый. Ты молодец. Но ты должен позаботиться о том, чтобы не открывать эту силу никому другому. Никому. Ты понимаешь? — Понимаю.- Именно это он и делал. Она многозначительно посмотрела на него. — Да, мама. Она наклонилась и поцеловала его в макушку, а потом в обе щеки. — Есть много простодушных глупцов, которые могут подумать, что твоя сила-дело рук дьяволов и демонов. — Она стояла, все еще держа его за руку. — Если понадобится, я постараюсь убедить их в обратном. — Как ты это сделаешь? — спросил Гарри с искренним любопытством. У него были идеи, но он их почти не принимал. Внезапно на него навалилась усталость, и он подавил зевок. — Не беспокойся, любовь моя. Предоставь это мне. Предоставь все мне. Гарри колебался. Что будет, когда отец проснется? Он открыл рот, чтобы спросить, но мать, как всегда, прижала палец к его губам и заставила замолчать. — Тише, дитя. Мама знает лучше. Но было еще кое-что, что он тоже хотел знать; другой вопрос горел у него в горле. Он заговорил быстро, прежде чем успел успокоиться. — Так и есть… он часто так делает? Она наклонила голову, и пряди золотистых волос упали ей на глаза. — Что делает, любимый? — Бьет тебя, — сказал Гарри. — Я никогда этого не замечал. — Не тебе это замечать. И он делает это не часто. — Она ткнула пальцем в распухшую губу. — Не достаточно часто, — закончила она шепотом. Потом ее лицо просветлело, засияло, как звездный свет, лившийся в открытое окно, еще ярче, как восходящее солнце. — Забудь заботы, прелесть, я отомстила. — Она снова провела пальцами по его волосам, и он вздохнул от ее прикосновения. — Во многих отношениях.