Черный Принц

За все дни, предшествовавшие отъезду Гарри, он не слышал ни единого упоминания о той ночи в покоях короля, если не считать праздных сплетен слуг о том, как неистовствовал король, когда в него вливали спиртное. Но когда пришло время, отец не проводил его до Кастерли Рок, послав лорда Джона и Ренли занять его место. Слова не могли передать, как сильно это его беспокоило. Город не разделял сдержанности отца, потому что люди выходили толпами, от самых несносных высокородных лордов и леди — вроде скупого старого лорда Джерарда Торна и его крысы-жены, — до самых выносливых отбросов Блошиного дна — худых, грязных людей с тусклыми глазами и острыми лицами. Даже птицы приходили проводить его: дерганые голуби, которые сидели на черепичных крышах и перилах балконов, осыпая дождем несчастные души, сгрудившиеся под ними; и бродячие собаки, вынюхивавшие те кусочки пищи, которые не были захвачены босоногими бродягами из трущоб. Все они собрались перед ликом Львиных ворот, когда рассвет разразился желтым, розовым и пурпурным вихрем над неспокойным Восточным морем. Пухлощекие дети высовывались из материнских ног, когда мимо проезжал отряд Гарри, а более взрослые и смелые парни отделялись от толпы и гордо маршировали рядом с ними. Толпа была несколько подавлена ранним часом, но все же они приветствовали его имя, и самые низкорожденные из них, а может быть, и самые одурманенные, протянули к нему грязные руки. Наблюдая за ними, его мысли обратились к обещанию, которое он дал самому себе — стать принцем, достойным такой преданности. Интересно, что они думают о нем? Гарри ехал во главе отряда, рядом с ним сир Киван, по бокам каждого из них шел знаменосец, один нес черного оленя Баратеонов, другой — золотого льва Ланнистеров. Затем был сир Барристан —  царственная фигура в сверкающем белом, который вызвался служить эскортом, и люди Запада в свежевыкрашенных доспехах, как будто они ехали на войну, сопровождаемые своими оруженосцами. Почетный караул из ста золотых плащей в пять рядов по двадцать человек шел сзади, сопровождаемый вьючными лошадьми и мулами, слугами и повозками с волами. Мейстер Вулфрик, который надеялся, что часть богатств Кастерли Рок поможет ему вернуться в Эссос, был в одной из этих повозок, как и Эйрин и Тирион Когда Тирион узнал, что Гарри собирается взять Эйрин с собой в Кастерли Рок, он обозвал Гарри безмозглым дураком, проклял его и послал весточку своей тете, чтобы она позаботилась о спасении своего племянника от того же острого урока, который преподал ему лорд-отец. В свете глупости Гарри, сказал Тирион, он не мог позволить ему встретиться с лордом Тайвином наедине.   Радостные крики и ропот толпы сливались с цоканьем копыт и далеким рычанием Черноводной, звенящей о камень и гудящей в воздухе. Когда какофония захлестнула его, он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на город и его жителей, увидеть их чумазые лица; лордов в шелковых нарядах, дам в кружевных, украшенных драгоценными камнями платьях. Его взгляд был устремлен за многочисленные лавки, постоялые дворы и дома, которые горбились на извилистых улицах, к обрыву холма Висеньи. Великая септа стояла такая же высокая, как всегда, полная и хваткая; с точки зрения Гарри, это больше походило на белые лучи, пронзающие облака, чем на башни, тянущиеся к небу. Так они и ехали, Гарри и его спутники, пока утреннее небо не стало бледно-голубым, а затем, когда солнце достигло пика, оно покрылось полосами яркого золота. Какое-то время солнце преследовало их, как собака, идущая по пятам, а потом они вдруг последовали за ним, и голубые и золотые полосы потемнели до пурпурных и бронзовых. Цикл повторялся день за днем, как спицы на колесе фургона, поворачиваясь, поворачиваясь, поворачиваясь.   Пока шли дни, Гарри не мог не обдумать то, что произошло. Какая-то часть его была обеспокоена отдаленностью отца, другая часть испытывала облегчение, а еще одна — гнев, отвращение и растерянность из-за матери и отца, все еще не оправившихся от того, что произошло, и что он узнал в ту роковую ночь. А потом был гнев и ненависть, похороненные глубоко, но не совсем исчезнувшие. Возможно, они никогда по-настоящему не исчезнут.  Ему следовало бы поговорить с отцом, размышлял Гарри, или поручить одному из друзей Эйрин разобраться в его мыслях. Или копаться самостоятельно. Он не находил утешения в простодушной красоте сельской местности, ее необъятности, бесконечной тишине, сладком вкусе воздуха, хотя ему и хотелось этого. Все было испорчено. Моя мать пыталась убить меня в утробе. Мой отец ненавидит меня. Я поклялся убить своего брата.   Холмистые луга тянулись к северу от Золотого пути, обнимая Черноводную; дальше на Западе зеленые поля отливали желтым, усыпанные золотистой пшеницей, которая поднималась к пологим холмам, затем — к высоким лесистым холмам, а за ними, вдалеке, виднелись едва различимые на горизонте, очертания огромных горных хребтов, отливавших золотым и красным, когда садилось солнце. В сельской местности царила своеобразная тишина, словно весь мир затаил дыхание, но время от времени, когда лошади с грохотом мчались по тропинке, трава оживала, а стаи птиц срывались со стеблей, пронзительно крича при их приближении. В воздухе стоял густой пьянящий запах дикой природы, высоких трав, цветущих сорняков и влажной земли. Когда дул ветер, это был легкий бриз, который пробегал по его волосам, как прохладные пальцы, оставляя мягкие прикосновения к его коже. По ночам, однако, воздух кишел скулящими москитами, жужжащими сверчками, стрекочущими цикадами, квакающими лягушками и иногда ухающими совами — круглые глаза из драгоценных камней смотрели вниз с тонких ветвей.   Красота, безмятежность — все это было потеряно для него, растрачено впустую, и он отчаянно желал вернуться к тому мальчику, которым был, а не к тому мужчине, которым становился. Перемены в нем были заметны не только ему самому; Герберт и Бертрам жаловались, что он становится таким же угрюмым, как Квентин. Через неделю после отъезда из столицы они разбили лагерь на болотах, где к Черноводной примыкала река Божий глаз. Красота дикой природы была такова, что почти половина людей даже не потрудилась поставить палатки, предпочитая спать на мягкой земле под открытым небом. Они пели вульгарные мелодии над журчащими водами, которые неслись по обе стороны от них, бросали кости и играли в карты. Сладко пахнущие костры потрескивали, выплевывая язычки пламени, и аромат кипящих трав, лука и свежевыловленного лосося густо витал в воздухе. В угасающем свете дня Гарри, Эйрин и двое из его почетного караула ехали на юг по Черноводной, вдоль узкой грязной тропы, обрамленной колышущимися камышами. Гарри отправился в путь без истинной цели — идея поездки принадлежала Эйрин. Тренируйтесь, сказала она, чтобы улучшить свои навыки верховой езды.   Сир Киван этого не одобрил. Пока они ехали, взгляд Гарри привлекло какое-то темное пятно среди серых,  зеленых и коричневых пятен вдоль русла реки. Он осторожно натянул поводья, и Плосконогая замедлила шаг, направляясь к мутной воде. Этот цвет также привлек внимание Эйрин, потому что она остановила свою лошадь рядом с ним, почти одновременно, и спешилась, чтобы пробраться через камыши и слякотную почву к реке. Стрекозы жужжали взад и вперед, порхая туда-сюда. На илистом берегу они нашли гроздь черных лилий, окаймленную гниющим бревном, усеянным белыми грибами. — Черные лилии, черные знамения, — прошептала Эйрин. — Интересно, для кого они предназначены? — Ее голос был угасшим. Гарри чувствовал, что охранники поблизости наблюдают за ними. Он обернулся, посмотрел — оба  развернулись и поскакали на своих лошадях в поле.   Эйрин опустилась на колени в грязь и собрала перед собой лилии. Под сумеречным солнцем серебристо-золотые пряди ее волос были темнее, с фиолетовыми и огненно-оранжевыми прожилками, отражая великолепное небо над головой. — Я думаю, что должна сплести корону. Одну для Мямли, одну для Жирной Губы… и одну для себя. Гарри присел рядом с ней на корточки и заглянул в воду. Его отражение угрюмо смотрело на него, искаженное и злобное. — Глупый мальчишка, — сказала Эйрин, не потрудившись указать, кого она имеет в виду. — Он хотел стать королем пиратов. Король Ступеней. Он даже не знал, где они находятся. — Она горько рассмеялась. — У него было бы больше шансов долететь до Луны. Хотя Мямля… Мямля был умным. Даже остроумным. — Она сплела лилии вместе с травинками, ее пальцы были ловкими, хотя руки дрожали. Гарри протянул руку и коснулся ее ладони, и дрожь утихла. Он не очень-то думал о мальчиках. Теперь они принадлежат Неведомому. Свободны. — В Лисе есть такой цветок, — сказала Эйрин. — Красный цветок. Кровавая Лилия. Моя мать рассказывала мне о них. Алхимики выращивают их в просторных залах самых высоких башен города.  — Она тихо пела, пока ее руки работали. — Смешайте красное и черное с толченой костью и смотрите, как Кровь Вдовы течет свободно.  Интересно, были ли лисенейские алхимики похожи на своих вестеросских коллег? — Кровь Вдовы? — Яд. Медленный и болезненный при низкой дозе. Быстрый, и не менее болезненный, при более высокой. Мама дала мне несколько пузырьков, чтобы я держала их под рукой. — Она пристально посмотрела ему в лицо. В ее глазах бушевала буря; за глубоким темно-фиолетовым цветом он увидел вспышку смуглой кожи и черных волос. Он стиснул зубы, когда волна ненависти захлестнула его. Он думал о Джоффри и о том, как однажды сможет вернуть долг своему брату. Я дал обет. Тишина тянулась слишком долго. Квакнула лягушка, и что-то зашуршало в камышах. Его ненависть остыла до кипения. Неужели он всегда будет носить в себе это чувство, эту ярость и отвращение? Эйрин просто стояла на коленях, молчаливая и неподвижная, как могила, поэтому Гарри заговорил снова. — Все, что нужно, — это красный цветок, черный цветок и измельченная кость, чтобы сделать яд? — Нет, дело не только в этом. — Она поднялась на ноги, ее узкие кожаные штаны были испачканы на коленях, и положила две короны на бревно, а другую на голову. — Они должны быть выдержаны, цветы, а кость должна быть сожжена, прежде чем быть истертой в порошок. А еще есть молитвы.  Молитвы? Или заклинания, скорее всего. — К Красному Богу, по методу моей матери. Другие используют заклинания. Ни один алхимик не использует подобный метод. Гарри поймал ее взгляд и увидел пылающее сердце; сцена сменилась крепким храмом из красного песчаника на покрывающем всю стену гобелене. А потом человека, кричащего под факелом, который был охвачен пламенем. Слезы застилали ее глаза, словно серебряные пылинки на фоне сумерек, а голос дрожал. — Я молилась Владыке Света, когда… когда Он знал, когда.   — Тебе не обязательно это говорить. Она покачала головой. — Я знаю. Я не смогу пройти мимо этого, если не сделаю это, и мне нужно это сказать. — Она сделала глубокий вдох. -Когда была им… когда меня изнасиловали… Я молилась Красному Богу. Впервые в жизни я молилась… Я молилась и молилась. «Смотри на пламя», — сказала я себе. — «Сосредоточься на огне». И  знаешь, что случилось? — Нет. — Но он мог себе это представить.   — Ты пришел. Ты пришел и прогнал все ужасы. Ты убил их. — Что-то тяжелое прошло между ними. Он не знал слов, чтобы объяснить, что это было, не мог выразить, как это было, но это было глубоко и страшно, и это коснулось темной части его, которая все еще жила в этом сумеречном месте, где царила смерть. Дни шли за днями. Они миновали деревни, лачуги, пивную. Террасные холмы падали к югу от дороги, исчезая в пределах досягаемости. Сир Барристан скрещивал с ним мечи каждую ночь и каждое утро. Герберт, Бертрам и Квентин препирались, как ворчливые кроны. Марвелл, которому вскоре предстояло стать рыцарем, держался поближе к старшим братьям и оказался более набожным, чем мог предположить Гарри, молясь каждую ночь не только Воину, но и всем богам. Иногда Гарри присоединялся к нему, читая те же самые молитвы, даже когда его мысли обращались к Неведомому. Верный сир Бренден охранял его спину преданно, как собака, а прыщавый Фредерик наблюдал за всем и всеми наполовину с подозрением, наполовину с удивлением. Сир Киван хмурился всякий раз, когда видел Гарри и Эйрин вместе, и Тирион проклинал его за мягкосердечного дурачка с милым личиком. Рев Черноводной сопровождал отряд всадников на некотором расстоянии вниз по дороге; прошло чуть больше недели, прежде чем грохот полностью стих, и к тому времени золотые пыльные холмы сменились серыми скалистыми горами и редкими лесами. Густые заросли высокой травы и сорняков окаймляли дорогу, покачиваясь на ветру. Они остановились на ночь в Глубоком Логове — крепком замке, построенном из самих гор, а затем в скромном замке, принадлежавшем брату сира Венфрида, — четырех крепких башнях, соединенных простой каменной и деревянной башней. Дорога петляла между утесами, которые, казалось, вот-вот поглотят их, высоко вздымаясь по обеим сторонам дороги, как стрелы, их острые пики пронзали облака. Золотая дорога была хорошо проторена, но не так изрыта колеями, как Королевская, и день за днем они натыкались на бродячих торговцев, отряды рыцарей и случайных лесных ведьм или колдунов, путешествующих между поселениями. Когда они приблизились к Утесу, Эйрин выразила желание научиться владеть кинжалом. И вот, когда наступал поздний час, под покровом темноты, после уроков с сиром Барристаном, Гарри показывал Эйрин, как надо стоять, колоть и рубить ножом,  из своей палатки. Когда уроки заканчивались, они пробирались на окраину лагеря, где он наблюдал, как она стреляет по мишеням, которые они установили в кустах, и только бледное сияние луны освещало ей путь. Они обнаружили, что лук из драконьей кости может послать стрелу гораздо дальше, чем обычный деревянный лук.   Они катались на его лошадях по полям, делая широкие круги вокруг лагеря, ветер трепал их волосы, звездный свет струился с небес. Ее верховая езда улучшилась — она, конечно же, не выиграет ни одной скачки, — но она прекрасно справлялась с ритмом рыси или галопа, хотя и немного неуклюже. Но, несмотря на все свое умение стрелять из лука, поражая цели в упор в темноте ночи, Эйрин была ужасна с кинжалом, более неуклюжей, чем он себе представлял. — Это не кухонный нож, Эйрин, ты слишком крепко его держишь, — сказал ей Гарри однажды вечером в своем павильоне. — Ослабь хватку… да, вот так. Эйрин сжала рукоять, как показал ей Гарри, стараясь не упускать из виду пространство между пальцами. — Кто бы мог подумать, что существует правильный способ держать кинжал. — Она нанесла удар невидимому врагу. — Конечно же, нет.   Она одарила его призрачной улыбкой. — Жаль, что я не знала тогда. Гарри открыл рот, чтобы заговорить, но не смог произнести ни слова, его голос был задушен темными эмоциями. Да и что он мог сказать? — Но ведь теперь я учусь, не так ли? Кроме того, за мной присматривает ужасный Черный Принц. — Хвала богам за это. Я видел, как младенцы лучше владеют клинком. — Заткнись ты. — Она махнула кинжалом в его сторону, прищурив  глаз. — У меня есть нож, и я не боюсь им воспользоваться. — Ее губы дрогнули в полуулыбке, опровергая  угрозу. — Так и есть. Но ты только что научилась держать его — ты скорее навредишь себе, чем мне. Она набросилась на него, ее серебристо-золотые волосы растрепались, и на несколько мгновений, пока они боролись на полу его палатки, он почти забыл свою ненависть, свой гнев, свою печаль. Прижатая к нему, бледная кожа покраснела; она сказала: — Ты очень странный, Гарри. Я не думала, что такие люди, как ты, существуют. — Нет таких людей, как я. Я — единственный. Иногда ему снился тот день в Драконьей яме, каждый из которых был темнее и кровавее предыдущего. Когда все стихало и лагерь устраивался на ночь, Эйрин приходила в его палатку, не говоря ни слова, и присоединялась к нему под мехами, сама мучимая кошмарами, несомненно, более жестокими, чем его собственные. Он просыпался оттого, что она дрожала рядом с ним, хотя на улице было тепло, или кричала ему в грудь влажным от боли голосом, и успокаивал ее, как успокаивал Мирцеллу, мягкими словами и нежными прикосновениями, пока она не успокаивалась.   В такие ночи ему хотелось вернуться в Королевскую Гавань и вырезать маленькое злое сердечко Джоффри, и свеча, которую он поставил на прикроватный столик, вспыхивала ярким пламенем на фитиле, пульсируя в такт биению его сердца. Оно росло по мере того, как росла его ненависть, подпитываемая бурлящими волнами злой магии. Иногда по вечерам к ним присоединялся Тирион, потягивая бледно-оранжевый ликер или сладкое вино, а иногда и медовуху. Он рассказывал о своей юности, в частности о леди Дженне, и о том, чего Эйрин могла ожидать от своей службы. Тирион забирался на один из походных стульев и листал одну из многочисленных книг Гарри, если только не приносил свою, медленно напиваясь до беспамятства. Чем ближе они подъезжали к Утесу Кастерли, тем больше он пил. Эйрин не была так осторожна в его присутствии, как другие — его дядя был таким маленьким, что она, вероятно, думала, что сможет одолеть его, если понадобится. — Она вам понравится — думаю, понравится вам обоим. Сильная женщина Ланнистеров, моя тетя.- В нем чувствовалось какое-то усталое смирение. Из-за этого он казался старше своих двадцати четырех лет. — Как моя мать? — спросил Гарри. Дядя нахмурился. — О Боги, нет… ничего схожего с твоей матерью. У леди Дженны есть сердце.  Он не мог винить мнение Тириона о своей матери, и, вспоминая то, что она сказала ему, ее тайну, он мог понять, почему  чувствовал это.  И, думая о рассказе Тириона, о судьбе его жены, он понимал, что его мать могла бы стать той женщиной, какой она была, воспитанная таким человеком, как Тайвин. Великий человек. Ужасный человек. Прошло еще несколько дней. Солнце и луна боролись за господство на небе, и облака стремились задушить их. Словно желая отвлечь свой разум от мыслей о дне, проведенном в Драконьей яме, и облегчить его мрачные чувства, Гарри заставил сира Барристана усилить тренировки, надеясь, что усталость даст ему хоть какую-то передышку. И когда уроки были закончены, он выбрал старый рыцарский ум, чтобы лучше понять свой собственный. Он и сир Барристан сидели вокруг костра, над которым клубился серый дым, а на вертеле жарились кролики. Седой рыцарь держал в одной руке точильный камень, а в другой — меч. Они были одни, если не считать сира Брендена, который разжигал огонь, и Фредерика, который всегда был рядом.  Сир Барристан рассказывал Гарри о вызове Даскендейла. — Эйрис никогда не был прежним после своего пленения. Думаю, именно тогда безумие начало овладевать им. Он и раньше быстро приходил в ярость и никогда не забывал об этом, но… — старый рыцарь замолчал, поерзал на стуле, погладил камень по лезвию. — За предательство Дениса Дарклина все члены его дома были преданы мечу, даже зеленые мальчишки. — Предан мечу лордом Тайвином. — Да. — Сир Барристан кивнул, поворачивая меч то туда, то сюда. Сталь сверкнула в свете костра. — От лорда Тайвина. Элия и ее дети прокрались в мысли Гарри.   — Похоже, он многих людей предал мечу. Мужчин, женщин… детей. — Милые маленькие девочки и спеленутые мальчики, все еще на груди у матери. — Лорд Тайвин, как я уже говорил, суровый человек. Он жесток и безжалостен… но вы не должны судить о нем по его действиям во время войны. Я видел, как рыцари ведут себя как обычные преступники, когда на них находит жажда крови, насилуя и грабя их сердца. Война делает из нас чудовищ, мой принц. Даже я убивал, когда мог бы проявить милосердие.   Гарри сидел тихо, переваривая слова сира Барристана. — Я слышал, как мой отец однажды сказал, что если бы лорд Тайвин все еще был десницей Эйриса во время битвы колоколов, он не выжил бы, чтобы стать королем. Сир Барристан вложил меч в ножны и бросил точильный камень в рюкзак. — Нет, я не думаю, что он бы это сделал. Лорд Тайвин наверняка поджег бы  септу — И убил всех людей внутри?! — Одно дело — отрубить кому-нибудь голову мечом. Это было быстро, безболезненно, милосердно, как сказали бы некоторые. Но сжечь их заживо… он даже не пожелал бы такой участи Джоффри. — Убил всех людей внутри и покончил с восстанием, — поправил сир Барристан. — Сколько стоит тысяча жизней против миллиона? Гарри не мог правильно ответить на этот вопрос. Или, возможно, он боялся того, каким может быть его ответ. — А что бы ты сделал? — То же, что и Джон Коннингтон, полагаю. Обыскал город и молился о милости богов. — Но… ты только что сказал… — Я знаю, парень, но часто у мужчин не хватает духу принять такое решение. Я знаю, что нет, и благодарю богов, что меня никогда не ставили в такое положение. Гарри долго сидел, прислушиваясь к потрескиванию огня и наблюдая, как пламя мечется туда-сюда. Дикие дебри сегодня были громкими, сверчки звенели яростным лязгом. Что бы он сделал в битве колоколов? Сжечь целый город, женщин и детей, чтобы спасти королевство? Чтобы закончить войну? Чего стоит королевство? Кто может по-настоящему измерить ценность одной жизни против десяти жизней, сотни или тысячи? «Королевство стоит столько же, сколько люди в нем», — подумал он. Но если его когда-нибудь призовут убить ребенка, чтобы спасти еще тысячу, сможет ли он это сделать? Он не знал и надеялся, что никогда не столкнется с таким затруднительным положением. Несколько дней спустя, все ближе подбираясь к Кастерли Рок, он неторопливо направлялся к шатру сира Кивана, после того как рыцарь Ланнистеров послал за ним Квентина. До Ланниспорта не было и дня езды. Тирион, чувствуя, что дядя собирается говорить о серьезных вещах, последовал за ним.   Когда они вошли, сир Киван уже стоял. Он ни словом не обмолвился о Тирионе. Вместо этого он сел за стол и налил себе щедрый кубок темно-красного вина. Тирион присоединился к нему. — Эта твоя девушка… — начал сир Киван. — Ариэль или Арианна. — Эйрин, — вмешался Гарри. Он даже не пошевелился, чтобы сесть. — Ее зовут Эйрин. Сир Киван сильно нахмурился. — Как бы ее ни звали, лорд Тайвин ее не одобрит. Как вам хорошо известно. — Он отхлебнул из своей чаши. — Ему не понравится ни то, что она имеет над тобой власть, ни то, что могут сказать о ней мужчины. — Она не для того, чтобы он ее одобрял… и у нее нет власти надо мной. — Но ведь это не обязательно было правдой, не так ли? Он двинулся дальше. — Она моя подруга, и из-за нашей дружбы ей был причинен большой вред. Я поклялся, что увижу ее в безопасности. — И я поклялся убить своего брата. Киван усмехнулся.  — Ты принц и наследник Западных земель,  у тебя нет друзей из низших слоев общества. Это еще не сделано.  Сир Киван начал раздражаться. — И вы будете держать ее в Кастерли Рок? — Она будет работать на службе у моей дорогой тети Дженны, — сказал Тирион, опрокинув первую чашу. — Которая, так уж случилось, твоя сестра. Поскольку она сама называет Кастерли Рок домом, можно с уверенностью сказать, что Эйрин тоже будет называть его домом. Киван посмотрел на Тириона. — Нужно ли мне рассказать ему об этом? — Тиша? — Вмешался Тирион. — Я уже сказал ему об этом. — Он налил себе еще одну чашу. — Я признаю, что эти ситуации имеют некоторое символическое сходство, но… — и он залпом выпил вино, словно умирал от жажды, — Гарри намного выше меня и далеко не так уродлив.- Никто не смеялся над его маленькой шуткой, но Тирион продолжал: — мой отец никогда не ненавидел его, и он никогда не позорил нашу семью. И к тому же он принц. Это должно было вызвать у него хоть какое-то подобие уважения. Сир Киван проигнорировал его. — Ты заботишься об этой девушке, о ее безопасности? Гарри кивнул. — Да. — Тогда тебе следовало оставить ее в столице. — Она моя подруга, — повторил он. — Я не мог просто бросить ее. И ее изнасиловали по моей вине. Я обязан по чести позаботиться о ее безопасности. — Неприятное дело, — поморщившись, сказал сир Киван. Он побарабанил пальцами по столешнице, хмуро глядя на дерево. Внезапно он обмяк в кресле и вздохнул. — Лорд Тайвин не из тех, кто любит сюрпризы. — А? — Сказал Тирион. — Вы не послали воронов вперед, чтобы сообщить ему о ее присутствии? Мне трудно в это поверить. — Он налил еще одну чашу. — Но я уверен, что он уже знает- тетя Дженна наверняка упоминала о ней. — В Кастерли Рок она будет в полной безопасности, сир Кеван, — сказал Гарри. — Тебе не о чем беспокоиться. — Но Гарри волновался. — Лорд Тайвин может оскорбиться ее присутствием, — сказал сир Кеван. — Любой мужчина с глазами может увидеть ее намерения. Ты не боишься, что он может сделать еще хуже, чем те Золотые плащи? — Да, но, по-моему, по другим причинам. Я дал обет. — Ничто не  удержит мою руку от того, чтобы отомстить тому, кто причинил ей зло. Она носит мой плащ, сир Киван. Она под моей защитой — я дал клятву богам, и ни один человек не увидит, что эта клятва нарушена. Ни лорд, ни король. И не принц. Но мы не женаты, как Тирион и Тиша, и никогда не будем женаты. Я знаю, какие обязанности требует мое положение.   Сир Киван уставился ему в лицо, несколько озадаченный. — Ты ведь серьезно об этом думаешь, не так ли? — Немного погодя он схватил еще одну чашу, наполнил ее до половины вином и предложил Гарри. — Очень серьезно, — сказал Гарри, принимая напиток. Он сделал глоток и обнаружил, что ему нравится тепло, которое пронзило его, хотя ему не очень нравился горький вкус. — Я знал многих лордов, — сказал сир Киван. — Великих лордрв, слабых лордов, коварных лордов. Людей, которые внушали страх, людей, которые получали любовь. Мужчин, которые были сделаны из железа, и мужчин, которые проводили слишком много времени у сосков своих матерей. Никто не может сравниться с моим братом, но ты… ты напоминаешь мне его. Тирион бросил на дядю странный взгляд, затем внимательно посмотрел на Гарри. — Кого? — Спросил Гарри, ставя чашу на стол. Конечно же он не имел в виду… — Лорда Тайвина, — сказал сир Киван. -Теперь у меня остался только один брат. В тебе есть определенная резкость. Острие, как закаленная сталь. Я думаю, однажды ты совершишь великие дела.   И снова Гаррик, глядящий на Гарри сквозь тени, светящиеся серебряные глаза, похожие на две луны. В конце концов, Тот-Кого-Нельзя-Называть совершиал великие дела — ужасные, да, но великие. Гарри подумал о том, как лорд Тайвин отомстил за своего короля. Как он очистил свои земли от предательства. Как его люди вырезали город. — Это высокая похвала от него, Гарри, — сказал Тирион. — Сир Киван всегда ходил в тени моего отца — он лучше других знает величие лорда Тайвина. Да он ловит этот запах каждый раз, когда мой отец подставляет свою задницу под дерьмо. Мясистое лицо сира Кивана покраснело, и он, казалось, готовился к гневной тираде, но Гарри прервал его, прежде чем он успел заговорить. — Могу я спросить вас кое о чем, сир Киван? Лысеющий рыцарь еще несколько секунд сердито смотрел на Тириона, прежде чем снова повернуться к Гарри.  — Давай. — Вы были с лордом Тайвином во время разграбления Королевской Гавани?  Сир Киван принял озадаченное выражение лица. Гарри видел вопрос на его лице, но мужчина все равно ответил. — Я остался в Кастерли Рок. Он оставил меня, чтобы продолжать поднимать сборы, если король Роберт направит свои силы против Запада. Гарри никогда не думал, что его отец мог вторгнуться в западные земли. — Зачем ему было поворачиваться против Запада? Лорд Тайвин разграбил Королевскую Гавань, Джейме убил Безумного Короля. — Война уже закончилась, когда Тайвин отправил свои войска разграбить Королевскую гавань, — сказал сир Киван, — и он служил десницей двадцать лет — они с  Эйрисом были друзьями, хорошими друзьями, пока Эйрис не сошел с ума. Король Роберт знал это. А король Роберт любил войну. — Еще глоток. — Он все еще любит ее. — Так как же он помешал моему отцу вторгнуться на Запад? — Доказав свою преданность, без тени сомнения. Сир Кеван явно чувствовал себя неловко, но Гарри не мог найти в себе сил, чтобы беспокоиться об этом.  — И как же он это сделал? — настаивал он. — Обеспечив трон королю Роберту. — Вы имеете в виду убийство Элии и ее детей? Сир Киван нахмурился и, уже слегка покраснев от вина, покраснел еще сильнее. — Он представил их тела моему отцу, завернутые в малиновые плащи… не так ли? Старый рыцарь потер глаза длинными, медленными движениями.  — Как вы узнали об этом? — Я слышал обрывки этой истории то здесь, то там. — Гарри наклонился над столом и уперся руками в дерево. — Значит, это доказывало его преданность? Убить Элию и ее детей? — Ты чертовски настойчив, парень. — Так и есть. — Некоторые сказали бы, что он слишком настойчив.  Гарри кивнул. — Они бы так и сделали. — И упрям, как чертов мул. Гарри молча смотрел на него. Он не смягчится. В нем этого не было, больше нет. Сир Киван снова потер  глаза и вздохнул. — Он никогда не хотел, чтобы Элия умерла, — признался он. — Это была досадная ошибка. «И впрямь неудачно, — подумал Гарри, нахмурившись. Но к несчастью для кого? Григор Клиган все еще дышал, как и лорд Тайвин; это, конечно, не было несчастьем для них». — Значит, он хотел, чтобы дети умерли? Тиреллы сражались с моим отцом и им не нужно было убивать детей, чтобы получить прощение. Лорд Мэйс отсиживался в Штормовом Пределе  целый год! — Не обольщайтесь, я не оправдываю того, что случилось с Элией Мартелл. Но подумай вот о чем, юный принц — Тиреллы могут командовать войском более многочисленным, чем любой другой великий дом. Они могли бы обойтись простым коленопреклонением — война против Простора была бы глупостью, и король Роберт знал это. Но против Запада? — Он покачал головой. — Наши люди лучше всех обучены в этой стране, да, и у нас есть горы для щитов. Но наше побережье плоское, и поля за южными маршами слабо защищены. Если бы он действительно хотел войны, король Роберт, имея за спиной Простор, плюс Север, Речные земли и Долину, имел бы морскую мощь, чтобы забаррикадировать наши порты и вторгнуться с побережья, и сухопутную мощь, чтобы пройти через наши горные укрепления и опустошить нас всех. Если бы король обратил свои войска против нас, мы были бы раздавлены в пыль. — Значит, он убил их, основываясь на предположении? — Возможность? Я думаю, что это скорее уверенность. Ты ничего не знаешь о любви своего отца к войне, но, возможно, когда-нибудь поймешь. — Киван посмотрел на него проницательным взглядом. — Сядь, Гарри, и слушай внимательно. И ты тоже, Тирион. Вы хотите понять, почему лорд Тайвин такой, какой он есть? Я расскажу вам.   И он рассказал им о своем отце, Титосе Ланнистере, и о позоре, который тот навлек на их дом. Он говорил о его слабости и неумелости. О любовнице, бессовестной женщине низкого происхождения, и о знаменосцах, которые смеялись за его спиной и плевали на его имя. — Тайвин кажется суровым человеком, — начал он, — но он не тверже, чем должен был быть. Чем он был создан, чтобы быть. Наш собственный отец был кроток и любезен, но так слаб, что его знаменосцы насмехались над ним в своих чашах. Некоторые сочли нужным открыто бросить ему вызов. Лорды брали ссуды и никогда не утруждали себя их погашением, издевались при дворе беззубостью Львов. — Сир Киван проглотил еще одну чашу горького вина, затем налил еще. — Даже его собственная любовница обокрала его. Женщина, которая едва ли на ступеньку выше шлюхи, а ведь она украла драгоценности моей матери! — Он стукнул кулаком по столу с такой силой, что кубки задребезжали. — На долю Тайвина выпало восстановить наш дом на прежнем месте. Так же, как ему выпало править этим царством, когда ему было не больше двадцати. Он нес это тяжелое бремя в течение двух десятилетий, и все, что он заработал, было завистью Безумного короля. Вместо чести, которую он заслужил, его заставили страдать от бесчисленных оскорблений, но он дал Семи Королевствам мир, изобилие и справедливость. Гарри никогда не слышал, чтобы кто-нибудь говорил о его дедушке в таких восторженных выражениях. Даже его собственные дети.   Сир Киван серьезно посмотрел на каждого из них. — Он справедливый человек. Он спас больше младенцев, чем убил — знай это. — Затем он откинулся на спинку стула, наполовину поднеся чашу к губам. — Возможно, в будущем тебе придется принимать такие трудные решения, Гарри, выбирать между жизнями немногих и жизнями многих. Гарри невольно вспомнил свой разговор с сиром Барристаном. — Хватит ли у тебя сил поступить правильно, — продолжал сир Кеван, — поставить жизнь своего народа выше своей чести, быть суровым и жестоким во имя мира? Гарри нечего было на это ответить. С ним были только его мысли и старый голос, шепчущий ему на ухо из другого мира: «Это наш выбор, который определяет нас… и придет время, когда мы должны будем выбирать между тем, что легко, и тем, что правильно».