Черный Принц

      Сквозь далекий свет неподвижного пламени принц смотрел на город тишины. Ни одна живая душа не шевелилась на мощеных улицах К’дата. Даже унылые равнины, окружавшие город, были тихи и неподвижны, гулкий зов Шрайков в далеких лесах приглушался ужасом, который сжимал воздух, словно пытаясь задушить его. Город был окружен высокой, потрепанной непогодой стеной из песчаника, утыканной черепами; внутри каменного кольца под черным небом теснились странные куполообразные здания, пустые и темные, наблюдающие за бесплодными улицами. Внутренний город был старше внешнего, и там здания были старыми и потрескавшимися. Сорняки превратились в виноградные лозы, которые душили башни и лачуги. Гарри показалось, что он увидел женщину, стоящую у витражного окна, но когда он заглянул в комнату, там была только пыль. Он позволил себе плыть по течению, позволил глазам увести себя куда угодно. Рыночная площадь могла похвастаться бесконечными прилавками с гниющими фруктами и мясом, и все же ни одна муха не жужжала на пустыре, ни одна падальщица, ни одна бродячая собака. Только одинокая тишина, словно живое существо, душила город. В самом сердце К’дата стояла ступенчатая пирамида из темного, почти грязного камня, увенчанная золотой короной. Ничто не обитало в храме, даже ветер не трепал угасающие факелы. Гарри посмотрел под храм, на извивающийся лабиринт под священным камнем. И там он увидел их, стоявших на коленях у подножия разбитой статуи из маслянистого черного камня, в затхлом зале из костей: сотни и сотни призраков, одетых в плащи и капюшоны. Там они неподвижно опустились на колени, и воцарилась тишина. Гарри моргнул и отвел взгляд от пламени.  — Там ничего нет. Марвел крякнул, стоя рядом с книжным шкафом. Их было несколько десятков, каждый пятнадцать футов высотой, выстроившихся длинными рядами в дальнем конце комнаты, где на стене висел меч из валирийской стали под названием «бдительность». Даже заключенный в стекло клинок казался зловеще острым; Сир Гарт сказал принцу, что ни один Хайтауэр не владел мечом со времен Танца драконов, ибо ни один сын Хайтауэра не видел войны за последние полтора столетия. — Так долго, — сказал рыцарь, — что люди сомневались, что меч все еще у них. Архимейстер уже некоторое время изучал полки и, казалось, наконец нашел книгу, которую искал. Он взял с полки толстый том в кожаном переплете и бережно сжал его в руках. — Что значит «там ничего нет»? Неужели весь город К’дат поднялся и переехал? — Город мертв, — сказал Гарри. Он почувствовал на себе взгляд Малоры. Когда он повернулся к ней лицом, свет, льющийся из окна, играл с линиями ее лица, удлиняя их. Она казалась почти печальной. «Она заглянула за завесу смерти, — подумал он, — и увидела меня. Мою бессмертную душу». — Вы ничего не видели? — Спросил Марвин. Его шаги были легкими, почти беззвучными, но тяжелый воротник лязгал, как кольчуга. — Никаких знаков, нет. — Город мертв, — повторил Гарри. — Теперь он принадлежит призракам. — Призраки, — эхом отозвался архимейстер. Он наклонил голову, и на его лице появилось странное выражение, почти комичное из-за пучков волос, торчащих из ушей и носа. Он ткнул пальцем в свой кольчужный ошейник, где пять звеньев валирийской стали были сплетены с четырьмя медными. «Магия и история», — подумал Гарри. — Настоящие призраки? — Спросил Марвин. — Я давно уже поверил в их существование. Ты можешь… видеть их? — И говорить с ними. Архимейстер плюхнулся в кресло напротив Гарри, как будто из него выпустили весь воздух, и опустил голову на грудь. Накануне вечером вся троица собралась в опочивальне лорда Лейтона; теперь они пользовались смежной библиотекой, которую регулярно запирали для всех, кроме старших детей Лейтона, Малоры и Бейлора. Они сидели за тяжелым дубовым столом, стоявшим в центре комнаты, посреди книжных шкафов; солнечный свет пронзал открытое окно и разрезал середину дуба, как золотая лента. Пол представлял собой море Мирийских ковров, бледно-серебристых, бурно-серых и огненно-оранжевых. Со стен свисали картины, большинство в ярком ремесленном стиле Мира: король с серебристо-золотыми волосами, преклонивший колени, когда Верховный септон надел на его голову инкрустированный рубинами валирийский стальной обруч; стройная королева драконов с королевским выкупом в кольцах на пальцах, вызывающе стоящая перед пастью золотого дракона; воин во всем белом, с мощными руками и грудью, с быком, выгравированным на его нагруднике, и лицом, вырезанным из камня. Сцены казались настолько реальными, настолько похожими на жизнь, что Гарри мог представить их порталами вместо картин, окнами в другое время и место. — Все население К’Дата исчезло, — пробормотал Марвин. — Первобытные существа из кошмара пробуждаются, чтобы снова бродить по миру, наводнять его океаны и пески, его горы и равнины. его народ. — Он поднял голову и наморщил лоб. — Ты чертовски спокоен, мой принц. Гарри поймал себя на том, что снова смотрит на короля, опустившегося на колени, чтобы принять корону. Его называли Эйгоном Завоевателем. — Я с детства знал, что эта сила дана мне не просто так. Что я пришел сюда не просто так. Гарри вспомнил слова Тайвина, сказанные ему в тот ветреный день полтора года назад, когда рыцари Утеса Кастерли ускакали, чтобы положить конец вторжению колдунов на Запад. — Есть инструмент для каждой задачи и задача для каждого инструмента. Это задача для меня, и я-инструмент для нее. Уродливое лицо Марвина нахмурилось.  — Великое чувство. Звучит подозрительно похоже на пророчество. — Очень может быть, архимейстер. Но можете ли вы сказать, что когда-либо знали такого, как я? Нашли или слышали о ком-нибудь, кто может сделать то же, что и я? — Призыв огня и чтение мыслей не помогут. — Не сомневайся в нем, Марвин, — сказала Малора. Она придвинулась ближе; свет, удлинивший ее лицо, смягчил его, заставив голубые глаза сиять, как сапфиры. — Голоса боятся его. Это достаточное доказательство его силы. На это Марвин только хмыкнул и положил массивную книгу на стол. Кожаная обложка заскрипела, когда он открыл ее, и все страницы были смяты и потрепаны. — Это мои собственные сочинения. Эта книга, в частности, является копией. Одной из четырех, которые я сделал за эти годы. Это своего рода дневник моих путешествий и познаний. Думаю, тебе это пойдет на пользу больше, чем мне. — Он подтолкнул книгу через стол к Гарри. — Надеюсь, ты читаешь на высоком валирийском? Принц кивнул. — И говоришь на нем. — Настаивал Архимейстер. — Хорошо. Тогда вам не составит труда расшифровать код, который я использовал. Считайте это испытанием. — Я лучше всего учусь на практике, архимейстер, — сказал Гарри. — Он махнул рукой. — Если вы не возражаете? Марвин хмыкнул. — Большинство заклинаний не так легко использовать, как стеклянные свечи, мой принц. Джогос Нхаи поют свои лунные песни после битвы, и кровь все еще остается на их клинках. Когда Мири Маз Дуур пела мне, она выводила на теле символы при помощи козьей крови. Я бы не осмелился связывать существо из тени, и я бы не хотел использовать магию крови просто для того, чтобы удовлетворить ваше любопытство. Неужели это ремесло действительно так легко для вас? — Я вызову для тебя тень, принц Гарольд, — сказала Малора, прежде чем Гарри успел ответить Марвину. — Презренные мертвецы внимают моему зову, не нуждаясь в жертвах, будь то кровь или душа. Они уже забрали у меня все, что хотели. — Сделай это, — сказал Гарри. — Нет необходимости… — начал было Марвин, но его протесты потонули в нарастающем пении Малоры. Ее голос был многогранным, волнообразным, Басовым скрипом и мелодичным контральто одновременно, гортанным и мелодичным, неестественным и непонятным. Слова скрежетали, резали воздух, резали уши, пилили, как лезвия, а потом стали гладкими, как шелк, холодными прикосновениями к коже. Они, казалось, развернулись в комнате, как будто огромная змея развернулась, расширяясь, чтобы заполнить каждый угол. И каким-то образом… каким-то образом он знал их, глубоко в своей душе. Это был язык смерти. «Услышь меня, о возлюбленный пастырь мертвых, даруй мне из твоего нечестивого стада, бесчестных мертвых, самых черных душ и самых сокрушенных душ, свирепых в жизни и несчастных в смерти. Отдай их мне, умоляю тебя. Мой возлюбленный.» Марвин побледнел, но Гарри не чувствовал страха, даже когда свет в комнате погас, и без того бледная кожа Малоры стала молочно-белой, а вены запульсировали. Принц почти чувствовал, как она тянется в мир иной, где темнота корчилась, словно живая, густая, как смола. Он мог только видеть это, достигающие массы черной тени, сворачивающиеся и разматывающиеся, разрывающиеся на части только для того, чтобы снова собраться вместе. Сначала он не мог их слышать, но потом голоса достигли крещендо, миллионы разбитых душ вопили и кричали. Они казались такими близкими, подумал Гарри. Казалось, что единственное, что их разделяло, была просто стена мазни и плетня. Затем вой внезапно стих, и тени притихли. В пульсирующей темноте раздался голос, шепчущий и соблазнительный. Он не мог разобрать слов, и все же звук все еще доносился до него, как голос на ветру. Он запоздало сообразил, что это говорит Малора. — Господин, — произнесла она на странном неизвестном языке. — Я жду тебя. Холодный шепот ее голоса напомнил Гарри о смерти, о том сумеречном месте. Его воспоминания о мирной пустоте все еще оставались, все еще иногда прокрадывались в его сны. Внезапно перед ним возникла Малора. Она наклонилась ближе, нос к носу, и прижалась своими холодными губами к его губам. Память превратилась в ощущение, как зимний ветер в груди, мимолетное напоминание о том, что ждет его, когда придет конец. Мимолетно, потому что, когда она отошла, ревущий огонь прогнал ползущий холод, и это тоже было напоминанием о том, что еще впереди и что ему еще предстоит сделать. Кожа Малоры преобрела естественный оттенок. Она моргнула, прикоснулась к губам, попробовала их на вкус. — Смерть знает тебя так же, как и я, — сказала она. Так и должно быть, подумал он. — Это было заклинание? — Просьба, — сказала Малора. И Гарри слышал об этом, не так ли? Ее мольбу к пастырю. — На каком языке? Малора улыбнулась, и ее глаза заблестели. — На твоем языке, мой принц, потому что я не знала этого, пока не увидела правду о тебе. Голоса не могут произнести это, хотя и пытаются. Тьер — диалект, пиджин великих языков. — Она наблюдала за его лицом. — Вы забыли об этом? — Я — да. Лжец, говорили ее глаза. Марвин, поднимаясь со стула, закричал. Стул накренился и с глухим стуком упал на ковер. — Будь ты проклята, женщина! И будь ты проклят, — он ткнул пальцем в Гарри, — за то, что позволил ей это сделать. С такими вещами шутки плохи. Боги и демоны, упыри и дьяволы… — он почти рычал. — Магия не может быть безобидной. Она не подчиняется вашим желаниям, не прислушивается к вашему контролю. Она подчиняет вас своим желаниям, своему контролю. Это красивая шлюха, прячущая бородавки под юбкой и клыки между ног. Ляг с ней, если осмелишься. Ты уже заплатила за свое рвение, Малора… неужели ты хочешь, чтобы мы тоже страдали? — В тебе слишком много страха, Марвин, — сказала Малора. — Я чувствую его запах на тебе, как мускус после долгого рабочего дня. Вот почему вы никогда не будете больше чем зажигателем свечей и распевателем песен. Магия не является добром, но и трусам ею интересоваться не стоит. Гарри вспомнил, что именно Малора научила леди Эвелин связывать души живых людей. — Трус, я? — Прорычал Марвин. — Ты… — Хватит, — сказал Гарри и встал. Малора и Марвин прекратили свои пререкания. — В твоей осторожности нет ничего плохого, — сказал принц Марвину. — Это понятно и ожидаемо. Вы имеете дело с вещами, недоступными вашему пониманию. — Он схватил книгу архимейстера и сунул ее под мышку. — Магия — не область трусов, — сказал он, — и вообще не область людей. — И все же ты здесь, — сказал Марвин. — Человек, или почти человек. Малора хихикнула.  — Все эти книги, все эти знания, а ты все еще не видишь, что наш принц — не человек? Сколько людей молятся смерти? Кто из них шепчет ей, чтобы она пощадила их и забрала их врагов? Какие имена они придумали для нее! Неведомый. Черный Козел. Лев Ночи. Баккалон. Тысяча имен для одного лица, и она решила показать это лицо нашему принцу. Поговорить с ним. «Хозяин», — назвала она его. — Она хлопнула ладонями по столу. «Мастер». — Мы больше не будем говорить об этом, — сказал Гарри. — Марвин, ты самый ученый среди нас; узнай все, что сможешь, о легендах и мифах К’дата. Все, что вы видели и слышали во время своих путешествий, они есть в этой книге? Архимейстер кивнул. — Тогда я вас покину. На сегодня я увидел достаточно. Доброго дня, архимейстер, миледи. Они подождали, пока он выйдет из комнаты, чтобы начать пререкаться снова; он слышал их через дверь, хотя они и были приглушенными — грубое рычание Марвина, хриплые возражения Малоры. Марвелл, который ждал снаружи, последовал за ним, его шаги были тяжелыми и громкими по камню. Шестеренки лебедки громко загремели и зазвенели, когда лифт опустил их на первый этаж. Прошло уже несколько недель с тех пор, как Гарри держал меч в руке, с тех пор, как он смог подавить свои мысли адреналином и чистым восторгом и позволил своим инстинктам дышать. Поэтому он рискнул выйти на тренировочный двор, привлеченный лязгом затупленных мечей. Двор замка был тесен и суетлив, а солнце стояло высоко над черной каменной стеной. На их пути сновали слуги, тащившие зерно и спешившие за курами. Тренировочный двор располагался между бледным камнем высокой башни и западной стороной стены, широкое пространство грубого камня, где сорняки и полевые цветы пробивались сквозь скалу, усеивая серое пятнами зеленого и желтого, белого и розового. Здесь принц вымещал свое разочарование и гнев на оруженосцах Хайтауэра, а затем на оруженосцах своих собственных рыцарей, пока пот не обжег ему глаза, а руки и ноги не онемели и не налились свинцом. «Год», — снова подумал он. И чего он добился за это время? Бессмертные все еще дышали, а он был еще в нескольких месяцах пути от путешествия за Стену, чтобы собрать материалы для палочки. — Я беспокоюсь за тебя, мой принц, — сказал Марвелл. Из четырех лордов, привязавшихся к Гарри, Марвелл оставался самым надежным, самым стойким; Квентин когда-то был наравне, с Марвеллом, но отец позвал его в Банефорт после возвращения из Пентоса. Но там, где Квентин не хотел знать причин, не хотел искать объяснений, Марвелл всегда был любопытен. — Как и я, — сказал Гарри, натягивая тренировочный костюм, чтобы ослабить ремни. Сир Венфрид сражался теперь яростно, ибо его противник был величайшим мечником Старого города. Сир Гарт пархал вокруг него, как цветок на ветру. — Война с колдунами Кварта, — начал Марвелл. — Это еще не конец, не так ли? Гарри покачал головой. — Война закончится только тогда, когда Дом Бессмертных превратится в груду пепла, а все колдуны будут мертвы. Марвелл подошел ближе, чтобы говорить тише. — Я не мореплаватель, мой принц, но плавание в Кварт — это путешествие месяцев, если не лет, даже для самых быстрых кораблей. Я не могу себе представить, как трудно перевозить армию. — Никакой армии не будет, — сказал Гарри. — Только я. — Мой принц, я… — Ты помнишь, что видел в Драконьей яме? — Да. Марвелл кивнул своей массивной головой. — Бога. — А в замке Тис? Великан-рыцарь молчал лишь мгновение. — …Лесной пожар, — сказал он с растущим пониманием. — Он может гореть часами, и все же… — Боги со мной, Марвелл. Это ты знаешь. — На ринге сир Гарт и сир Венфрид сцепились мечами; рыцарь Хайтауэра повернулся и взмахнул кистью, и клинок сира Венфрида полетел в грязь. — Я говорю тебе это сейчас, потому что доверяю тебе. Когда колдуны падут, это будет не только благодаря копьям и щитам армии, а вот этим рукам. — Он поднял их вверх и сжал кулаки. — Они пришли за мной, Марвелл. За мной. И поэтому я покончу с ними. — А эта поездка? Какова истинная причина? — Все, что имеет значение, — это то, что я еду на север. За Стеной меня ждет оружие, и я должен его получить.» Марвелл ничего не говорил в течение долгого времени. — А Леди Маргери знает об этом? — Она знает достаточно, — ответил принц. — Все остальное было бы лишним. Молодой наследник Бейлора, Дарин Хайтауэр, стоял рядом со своими дядьями, сиром Гунтором и сиром Хамфри, наблюдая за Гарри с другого конца двора, как смотрят на восход утреннего солнца. Как будто принц был падающей звездой, несущей пламя по небу. Мальчик боготворил его, несмотря на то, что он был едва ли на три года моложе. Гарри гадал, станет ли его брат Эдрик так боготворить его. Как будто взгляд на него был приглашением, Дарин отважился подойти с обоими дядями — Я надеялся увидеть, как ты сражаешься, — сказал мальчик. — Я слышал все эти истории. Ты убил безумных рыцарей на Западе и разгромил банду разбойников. Я думаю, ты мог бы побить дядю Хамфри, да и дядю Гунтора тоже. — Он неодобрительно посмотрел на своих дядей. Сир Гунтор был одет в серебристый плащ и костюм из серой эмалированной чешуи. Он был выше Гарта, но очень худой, с бледными серо-голубыми глазами. Сир Хамфри мог бы стать его близнецом, если бы не был ниже ростом. Его доспехи тоже были более яркими, украшенные серебром и золотом с узорами, сверкавшими, как бриллианты. — Мой отец хочет, чтобы я стал оруженосцем одного из них, — продолжал болтать мальчик. — Я бы предпочел стать оруженосцем деда, а он даже меча больше не носит. Когда я стану Лордом Хайтауэром, я всегда буду нести с собой бдительность, как напоминание о величайшем уроке жизни. — Он говорил так, как будто кто-то повторял слова, которые он слышали тысячу раз. — Человек, независимо от его положения в жизни, должен быть постоянно бдителен, ибо князь семи преисподних всегда стремится причинить зло праведникам. — Глава шестнадцатая, стих седьмой, Путь Воина, — сказал Марвелл. — Довольно сложное чтение для парня твоего возраста. — Отец говорит, что лорд Хайтауэра должен ценить слова и письмена так же, как мечи и ножи. Уклонение от обучения приводит к тугоумию, как неосторожное точение клинка приводит к тупому мечу. — Твой отец — мудрый человек, — сказал принц. Гарри разговаривал с Бейлором на пиру, но не более чем из вежливости. И все же принц достаточно хорошо изучил глубокую синеву глаз, чтобы иметь некоторое представление о том, что он за человек. — Могу я стать вашим оруженосцем? — спросил мальчик, Дарин. — Я не рыцарь. — Дядя Гарт посвятил бы тебя в рыцари. Я спрошу его. — Не стоит, — сказал Гарри. Он знал, что сир Гарт слушает, хотя рыцарь и не смотрел в их сторону. Гарри повернулся к нему. — Я не забыл ваших слов, сир Гарт. И в этом вся проблема, не так ли? Он был взволнован тем, что нашел свою цель, но видеть мир таким, каким он был, означало видеть, что он не заслуживает Спасителя. Но он судил о людях по худшим из них. Жирные рабовладельцы нового Гиса и Залива Работорговцев, дикари Дотракийского Моря и, что еще хуже, за горами, где люди строили костяные башни, чтобы смотреть на звездное небо. Может быть, пора начать судить о людях и по лучшим из них? Несколько часов спустя Гарри стоял, глядя через прозрачное окно на цвета, играющие на море, когда золотое сияние дня сменилось сумерками, а затем пурпурная ночь сменилась бледным серебром. Такие чудеса лежат за морем, подумал он. А потом он задумался, что же там может быть. Слова Малоры все еще оставались в его мыслях, цепляясь за стены его разума. Они были ничем иным, как озвучиванием некоторых его собственных мыслей, мыслей, которые он имел в течение многих лет, потому что это всегда был Неведомый, к которому обращались его молитвы, но услышать слова, произнесенные вслух, почувствовать смерть, как он чувствовал ее только в воспоминаниях, увидеть вечность, смотрящую на него глазами Малоры, сделало все это таким реальным. Хозяин, так звало его существо. Даже сейчас он чувствовал его дыхание в своей груди, холодное и тянущееся. Несмотря на всю правду, которой он поделился с Маргери в то туманное утро много лун назад, это было выше ее понимания. Для нее магия была шепчущими деревьями и танцующим огнем, А безумцы с синими руками -в другом мире. Странное и жуткое, правда, и, возможно, даже пугающее, как это часто бывает с неизвестным, но маленькое, как солнце в небе. Как будто мысль о ней вызвала ее присутствие, Гарри уловил дуновение летних роз, играющих в теплом ночном воздухе, прежде чем Маргери появилась в поле зрения. На полпути к высотке не было ничего, кроме круглых залов, увешанных гобеленами и бюстами, словно смотровая галерея. Окна здесь были высокими, выше, чем у Гарри, чтобы отражать полный свет солнца и луны. — Я так и думала, что найду тебя здесь, — сказала Маргери. Сапфир на ее шее сверкал белизной в лунном свете, а кремовая кожа казалась пепельной. — Прекрасный вид, не правда ли? Все кажется таким маленьким. — Ее платье было тонким, сотканным из шелка и мирийского кружева, все бирюзовое и белое, цвета моря и облаков. Лиф платья был чуть ниже нежной округлости ее груди, а v-образный вырез закрывала серебряная кружевная вставка с пером. Ее руки были обнажены, если не считать прозрачной ткани, наброшенной на плечи. — Но, возможно, в этом-то и проблема. Мир всегда казался вам маленьким, не так ли? — Не весь мир, — ответил Гарри. Море было освещено на многие мили; на вершине высокой башни ревел огромный пылающий маяк, опаляя небо. — Только люди в нем, — сказала Маргери. — Некоторые из них — да. — Принц должен быть больше, чем просто человеком, как ты однажды сказал мне. Но вы должны быть чем-то большим. Почему? Гарри отвернулся от моря. Он мог видеть весь мир, если бы захотел, мог заглянуть в сердце человека, и все же ее глаза пронзали его, как стрелы, острые и глубокие. — Что ты имеешь в виду? — Что бы ты ни узнал той ночью на Острове Ликов, что бы ты ни открыл с тех пор… это изменило тебя. Я узнала тебя за эти месяцы. И я написала твоей сестре, чтобы узнать о мальчике, которым ты когда-то был. — И что же? — На твоих плечах лежит огромная тяжесть, и ты сам ее взвалил. Однажды ты легко улыбался. Свободно смеялся. Превращал жизнь в игру. — Я вырос, Маргери. Я стал мужчиной. — Нет, дело не только в этом. Я ожидала увидеть в тебе высокомерие, ибо в тебе все, на что может надеяться любой мальчик, и все, что отец может пожелать в сыне, но в тебе есть уверенность, как будто ты искренне веришь, что действительно стоишь выше всех других. Вы взвалили на себя бремя этого мира. Я хочу знать, почему. Почему ты? — Потому что никто другой не может, — ответил принц. — Потому что никто другой не может, — повторила Маргери. — Поистине благородное чувство. Она подошла ближе к окну, прижала руку к стеклу. — За каждую тайну, которой ты делишься, ты получаешь еще дюжину, как слои лука, и каждый из них более горький, чем предыдущий. Когда ты расскажешь мне всю правду, Гарри? Или я всегда буду в неведении? — Магия все еще пугает тебя? — Конечно, это так. Я ничего об этом не знаю! Только то, что она существует, что вы можете ею владеть… и что она опасна. Гарри вздохнул. — Некоторые вещи лучше оставить невысказанными, Маргери. Она крепко сжала его руку, ее глаза умоляли. — Мы помолвлены уже год. Год. Я хранила твои секреты, даже не говоря о них самой себе. Разве я не заслужила вашего доверия? Доказала, что я больше, чем испуганная девушка? — Это не вопрос доверия! Поверьте, вся эта правда не принесет вам ничего, кроме отчаяния. Из-за этого Малора сошла с ума. Потому что она видела правду. — Тогда мы составим прекрасную пару. Суровый, безрадостный принц и его жалкая, обезумевшая принцесса, он хмурится, она плачет и бормочет что-то духам. «Мир, каким мы его знаем, придет к концу, — чуть было не сказал он. Старые Боги пробуждаются. Моя бессмертная душа пробудила их ото сна. Я больше, чем принц. Я волшебник, не похожий ни на кого другого». После того как он решил, что она заслуживает того, чтобы узнать о его магии, ему было легко поделиться ею с ней, пригласить ее в свою жизнь. Она сделала это легко, потому что он хотел любить ее, а она хотела быть любимой. Но сейчас все было по-другому. Он пытался заговорить, пытался выдавить из себя слова, но не мог заставить себя пошевелиться, и поэтому слова так и остались невысказанными. Она поцеловала его, словно желая развязать ему язык, и прижалась губами к его губам. Он отстранился, заглянул ей в глаза и увидел лишь упорную решимость. — Я добьюсь от тебя правды, Гарольд Баратеон. — Она уткнулась носом ему в лицо. Он почувствовал, как ее губы коснулись его уха. — Всего. Он невольно улыбнулся. — Ты не хочешь знать правду, Маргери. Доверься мне. — Ты веришь, что я не справлюсь? — По правде говоря… нет. — Тогда я получу огромную радость и удовлетворение, доказав, что ты ошибаешься. Но прежде чем ты снова начнешь хмуро смотреть на море, мой дед хотел бы повидаться с тобой. — Она выгнула бровь. — Вы, несомненно, возбудили его интерес. — Он не первый лорд, заинтересовавшийся мной, и не последний. Видите ли, все дело в историях. Мальчишка Бейлора влюблен в них. Они даже величественнее, чем рассказы, которые я слышу в Ланниспорте. — Все истории меняются при пересказе, — сказала Маргери. — Вы должны позаботиться о том, чтобы перемена произошла в вашу пользу.