Вредная привычка

***

      Прохладный ночной воздух почти поборол вспышку злости, и я несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем достать пачку из кармана.       – Сигареткой не угостишь?       Я поднял голову и сосредоточил пьяный мутный взгляд на лице спросившего: тот самый парень из бара.       Случайность?       – Держи, травись на здоровье! – я протянул ему открытую пачку, отмечая, что при ближайшем рассмотрении он не так уж и привлекателен.       – Спасибо, – парень улыбнулся, а мне показалось будто в этой улыбке намного больше личного, чем простая благодарность.       В пьяную голову пришла еще одна гениальная идея: «Он меня просто покалечит или сразу пришибет, если я ему предложу ко мне поехать?»       Осуществить свои фантазии я не успел, так как парень прикурил и отошел к самому входу, больше не обращая на меня никакого внимания. Мысль о том, что я долбанный извращенец, окончательно сорвала крышу, а необходимость доказать, что я все еще настоящий мужик, в пьяном мозгу заняла приоритетную позицию. Не обращая внимания на призывы местных бомбил, толкущихся чуть поодаль от бара в ожидании дошедших до нужной кондиции щедрых клиентов, с таким настроем я отправился в ночь искать приключений.       До дома было не слишком далеко, правда, это если идти там, где нормальные люди ходят, а у меня пригорало уже и нужно было куда-нибудь слить негатив, так что идея прогуляться по темному парку – любимому месту тусовок борзой молодежи – показалась самой что ни на есть офигительной. Трое парней, оккупировавшие две лавки, поставленные друг напротив друга, затуманенным алкоголем и злостью мозгом были встречены с неописуемым восторгом. Причиной для драки отлично послужил невинный вопрос, а не будет ли у меня сигаретки, заданный, по моему мнению, слишком резко и без должного подобострастия.       Первого я очень удачно уложил с одного удара в челюсть, опрокинув со спинки скамейки, на которой тот сидел, куда-то в кусты, а вот с оставшимися двумя уже оттянулся по полной. Схватив пару раз по лицу и под ребра, я окончательно озверел и начал мстить. За свою поруганную честь, за сомнения в ориентации, за то, что не могу перестать дрочить на тебя, а заодно и за испорченный вечер с другом. То, что подвернувшиеся под руку парни были не виноваты и даже не догадывались о моих проблемах, меня не волновало.       Парни, правда, тоже оказались не промах, и после очередного удара в голову я уже мало что запомнил, в том числе и кто нас разнял. Как оказался дома, вообще осталось загадкой.

***

      Утро следующего дня стало неоспоримым доказательством того, что ад, действительно, существует. Болело все. Ребра, спина, почки... На разбитое лицо и стесанные до мяса костяшки без слез было не взглянуть, а в голове явно кто-то затеял капитальный ремонт и там орудовала целая бригада с отбойными молотками.       Промучавшись несколько часов, я все же собрался и дотащил себя до магазина, где продавщица посмотрела на меня так, что я сам испугался и вместо одной бутылки коньяка взял сразу три, чтобы в ближайшее время на улицу носа уж точно не высовывать – довести кого-нибудь до инфаркта своей расписной рожей не очень хотелось. Немного подумав, я добавил к коньяку блок сигарет и какой-то жрачки, а на обратной дороге заскочил в аптеку, где затарился обезболивающим и мазью, по заверению фармацевта, избавляющей от синяков буквально за несколько дней.       Дома, в первую очередь, закинулся двумя таблетками, не придумав ничего умнее, чем запить их коньяком прямо из горла, потом позвонил на работу, выпросив еще три дня за свой счет, и устроился у телевизора, рассчитывая провести так ближайшие несколько суток. Я не хотел думать о причинах своего вчерашнего «подвига», не желал никого видеть и слышать, включая Леночку, поэтому телек был врублен на предельную громкость, а телефон, наоборот, вырублен нахрен.       Хватило меня ровно до того момента, пока не начали действовать обезболивающие вкупе с коньяком, который я так и глушил из горла, закусывая нарубленной как получилось колбасой. Навалилось все разом, причем, с двойной силой. Выкручивало так, что хотелось орать в голос. В тот момент казалось, что вся моя жизнь катится в какое-то зловонное болото.       Я не представлял себе, как буду жить дальше, потому что даже в самых страшных снах не могло привидеться, что попаду в такую жопу. Вполне престижная работа, друзья, семья, которую я все же рано или поздно собирался завести, отношения с родителями – над всем этим повис многотонный груз, готовый сорваться при любом неосторожном движении и раздавить в лепешку. И виноват в моих бедах был ты, со своим гребанным любовником! Нет, не так: виноват был только ты!       А тебе, тем временем, не было никакого дела до того, что я практически сходил с ума. Окно твоей спальни до самой ночи так и оставалось темным – видимо, на выходные у тебя были какие-то планы, в которых совершенно точно не присутствовало двинутого соседа из дома напротив.       Три бутылки коньяка мне удалось растянуть на два дня. Алкоголь работал лучше обезболивающего, потому что физическая боль казалась сущим пустяком, по сравнению с тем, что творилось в голове. Я все пытался себе представить, как признаюсь в своей нетрадиционности родственникам с друзьями и каждый раз меня корежило от предполагаемых последствий. Парни мои точно морду набьют, а с родителями все еще хуже получалось – мама сто процентов инфаркт схватит... Про отца я вообще думать боялся. Он у меня заядлый охотник, и в доме одно ружье, как минимум, всегда было. Отчего-то мысли, что сдаваться с поличным не обязательно, мне в голову не пришло, тем более, что я это уже проходил и до сих пор не спалился.       На третий день, когда от похмелья я готов был уже лезть на стену, и решился-таки выползти до магазина, заодно попугав народ своей рожей, которая напоминала к тому моменту местами потрескавшуюся перезрелую сливу, на пороге квартиры появилась Леночка. Сказать, что она была в шоке – это ничего не сказать. Сначала она побледнела, потом зажала рот рукой, а после, причитая:       – Господи, Владик, что случилось? – кинулась меня обнимать.       Она ж не знала, что у меня не только лицо пострадало, и явно думала, что мне от ее объятий полегчать должно. Выдохнув сквозь зубы семиэтажное ругательство, я полюбовался фейерверками перед глазами и осторожно высвободился, мысленно прощаясь с опохмелом, которого так жаждал.       Когда Леночка немного успокоилась, я рассказал ей полуправду о том, что случилось, обвинив во всем парней из парка, выслушал отповедь, потому что не пошел в травму и заяву в полицию не накатал, а потом послушно поплелся в комнату соблюдать постельный режим. На самом деле, я даже был рад, что она пришла, потому что в квартире тут же стало уютнее и бешеные тараканы в башке поутихли, давая передышку.

***

      Всю неделю Леночка провела у меня. Она приходила после работы, готовила еду, следила за порядком, мазала мои синяки и ссадины какой-то вырвиглазно воняющей мазью, которую притащила из дома, а по ночам осторожно прижималась и шептала что-то ласковое.       Пару раз Димас заходил. В отличие от Леночки, он на до мной от души поржал и сказал, что лучше б я свою неуемную энергию на ту девчонку из бара потратил. Я даже сделал вид, что шутку оценил, но никак не получалось перестать выискивать в его словах намеки на то, что я в тот вечер спалился со всеми потрохами.       На балкон я себе выходить запретил строго настрого и даже не смотрел в ту сторону, когда открывал дверь или задергивал занавески – не то чтобы это помогало не думать о тебе, но так хотя бы полегче было. К концу недели я даже почти убедил себя в том, что у меня все отлично и вообще я нормальный, а все что было – это временное помутнение рассудка на фоне переутомления.       Продержался я еще неделю. Послеотпускной завал на работе просто не оставлял времени на самокопание, а еще до меня, наконец, дошло, что Леночка настроена более чем серьезно. Убедившись в том, что я вполне дееспособен, она хоть и вернулась к себе, но все равно два из трех дней оставалась у меня и это уже определенно начинало смахивать на совместное проживание. Появись она в моей жизни на пару месяцев раньше, я бы не задумываясь перетащил ее вещи в свою квартиру, потому что она устраивала меня по всем параметрам... Почти.       Как известно, правила существуют, чтобы их нарушать, а свои собственные нарушать вообще не проблема, ведь договориться с самим собой проще простого. Так я себя и успокаивал, после того, как в один прекрасный душный вечер обнаружил, что стою на запретном балконе, курю и пялюсь в твое окно, чувствуя себя сталкером-извращенцем так отчетливо, как никогда раньше.       Тяжелые шторы были приоткрыты лишь слегка, будто их то ли забыли до конца задернуть, то ли, наоборот, недозакрыли. В любом случае этого было достаточно, чтобы увидеть тебя, сидящего на краю постели, и твоего любовника, устроившегося между широко расставленных ног. Ты не был раздет, только брюки приспущены и белоснежная рубашка полностью расстегнута, а на нем ни единого клочка ткани. Забыв и про сигарету и про обещания самому себе, я жадно выхватывал детали, которые успели сгладиться за то время, пока мы не виделись. Твои пальцы в его волосах, напряженный пресс, чуть приоткрытые губы... Откинувшись назад и опираясь на вторую руку, ты наблюдал сквозь ресницы, как он отсасывает, направляемый твоей рукой.       Перед глазами промелькнуло все то, что я успел украсть раньше, мешаясь с реальностью и тут же жаркой волной прокатилось по телу, оседая тяжелым мучительным возбуждением. С губ сорвался хриплый стон и я согнулся, с силой прикладываясь лбом о металлические перила, обхватывая голову руками.       Нихрена меня не отпустило!       Наоборот, стало хуже, потому что глядя на сегодняшнее «представление», я чувствовал самый настоящий голод, который мог утолить только оказавшись там, стоя на коленях перед тобой, послушно скользя губами по твоему члену, вдыхая твой запах и заглядывая в глаза, в поисках одобрения.       В отчаянии я снова поднял взгляд, успевая именно в тот момент, когда ты с силой надавил на его голову, вынуждая взять настолько глубоко, насколько это вообще возможно, и подался бедрами наверх. Сердце грохнуло в груди и умерло, когда я понял, что ты смотришь прямо на меня.       Несколько секунд пока я не мог отвести взгляд, показались целой вечностью...       В комнату я ввалился дыша словно загнанная лошадь. Хотелось забиться куда-нибудь в шкаф и больше никогда оттуда не вылезать. Дрожащими руками я закрыл дверь, задернул занавески и поклялся, что больше ни за что на свете не выйду на проклятый балкон, а еще лучше сделаю вид, будто его у меня нет.

***

      Балкона у меня после этого не стало, зато остались очень яркие воспоминания, которые хранили каждую чертову мелочь связанную с тобой, каждое движение и взгляд, каждый штрих татуировки и деталь одежды. Ты теперь поселился не только в соседнем доме, но и в моей голове, в моих снах, а потом и в реальность как-то прорвался – трахая Леночку я представлял себе, как ты трахаешь меня. Леночка, правда, не жаловалась, но мне от этого было не легче.       Я снова вернулся к тому, от чего так старался убежать. Где-то в параллельной вселенной, существующей у меня в голове, были мы с тобой и я ревновал тебя, хотел тебя, сходил с ума по тебе. Это была твоя вселенная, в которой ты имел меня, как вздумается.       В какой-то момент даже появилась крамольная мысль плюнуть на все и заявиться к тебе домой, предварительно обвязав себя любимого подарочной ленточкой, но жалкие остатки гордости все еще крепко удерживали от такого плохо обдуманного поступка. Я, может, и на них бы наплевал, если бы существовала вероятность того, что это я тебя буду трахать, но твердая уверенность в том, что ты ни под меня, ни под кого вообще не ляжешь, убивала любые порывы на корню. И это я даже сам себе и даже мысленно не озвучивал, что сам я под тебя лягу без лишних уговоров – моей гордости об этом знать было совсем необязательно.       Душные дни тянулись словно густая приторно сладкая патока. И я существовал где-то в этой липкой массе, плавая между реальностью и фантазиями. Днем приходилось загружать себя работой, чтобы не оставалось времени на посторонние мысли, хотя тебя уже язык не поворачивался назвать таковым, вечерами отвлекала Леночка, а вот по ночам приходилось особенно туго, потому что сны контролю не поддавались. Иногда мне даже смешно становилось – я никогда бы не подумал, что мое воображение способно на такие изощренные фантазии. По моим сновидениям можно было отличную забористую порнуху снимать.       Не знаю, сколько бы я еще выдержал таких издевательств над своей нервной системой, но, видимо, кто-то, кто все это затеял, решил наконец-таки сжалиться, позволив столкнуться действительности и грезам. Правда, никто не обещал, что это будет приятно и сделает меня счастливым.       Тот день у меня вообще выдался хреновым. С утра глюкнул телефон и я проспал, по дороге мне в жопу чуть не вписалась какая-то блондинка, на работе мало того, что отчитали за опоздание, так еще и повесили горящий контракт, как на самого провинившегося. Кое-как дотянув до вечера и уже усвоив концепцию, я позвонил Димасу, чтобы отменить запланированный поход в бар, небезосновательно предполагая, что закончится он каким-нибудь криминалом. До родного двора добрался, на удивление, без приключений, отделавшись только тем, что парковаться пришлось у черта на куличиках, и почти уже дошел до парадной, когда случилось то, что в секунду переплюнуло все беды вместе взятые.       Отвлекла меня местная бабка, на все лады матерящая чуть не переехавший ее кроссовер, и куда иду я, естественно, не смотрел, а когда на кого-то налетел было уже поздно. Остальное происходило как в замедленной съемке. Звякнули об асфальт ключи, я повернулся, чтобы извиниться и одновременно совсем рядом, почти над ухом, прозвучало холодное:       – Вы совсем не смотрите куда идете?!       Так я с тобой и познакомился.       Ты смотрел на меня не менее холодными, чем твой голос, серо-голубыми глазами, а я только и смог, что выдавить:       – Извините, – искренне недоумевая, почему ты не узнаешь меня.       – Ян, ну ты идешь? – послышалось сзади.       Ты посмотрел мне за спину и я тоже на автомате обернулся – чуть дальше стоял твой любовник. Будь я не в курсе, ни за что не догадался бы, что когда вы оказываетесь наедине в твоей спальне он покорно падает перед тобой на колени. В тот момент, когда я осознал, что знаю про вас такие интимные подробности, бросило в жар.       Не знаю чего я ждал, потому что в голове тогда смешалось и то, что я видел с балкона и то, что успел навоображать, а тот факт, что мы, по сути, совершенно чужие друг другу люди, как-то затерялся в ворохе нахлынувших эмоций. Мне хотелось, чтобы ты узнал меня, чтобы твой взгляд потеплел хоть немного... Но когда я снова повернулся, ты наклонился, поднял ключи, которые лежали прямо рядом с моей ногой, и, больше не обращая на меня внимания, ушел.       Так наше знакомство и закончилось.       Все еще не понимая, что происходит, я проследил как вы идете по узкому тротуару, о чем-то переговариваясь и не касаясь друг друга, ни единым жестом не выдавая истинную природу своих отношений. До меня слишком медленно доходило, что мой мир и ваш не имеют ни единой точки соприкосновения, что я в вашей вселенной не существую. Никогда не существовал.

***

      Закрыв за собой дверь квартиры, я даже не разуваясь прошел на кухню с грохотом распахивая дверцы шкафчиков, пока не нашел приныканную бутылку коньяка. Стопку доставать не стал, хлебнув прямо из горла, и только потом рухнул на табуретку. После третьего глотка меня разобрал истерический ржач. Таким идиотом я не чувствовал себя ни разу за всю жизнь. Сам себе придумал целую любовную историю с человеком, который и не подозревал о моем существовании. Мало того, так я еще и ревновать тебя умудрялся.       Сидя на кухне с початой бутылкой коньяка, я ржал до слез над своей собственной тупостью, пока от моего нездорового веселья не остались лишь больные злые слезы. Да, я придумал тебя, придумал наши отношения, но проблемы с ориентацией оказались совсем не придуманными. Ни твое безразличие, ни твой пустой взгляд не изменили того, что я по-прежнему хотел тебя... Нет, даже хуже – я хотел лечь под тебя!       Через несколько часов бутылка коньяка была пуста, а я был в хлам, потому что единственной достойной закуской посчитал пачку сигарет. Я успел и поорать и еще раз поплакать, потом побить стену, сбивая к хуям только начавшие принимать приличный вид костяшки. Помню, что порывался выскочить на балкон, чтобы высказать тебе все, что я думаю о вас пидарах, и о том, что вы с нормальными мужиками делаете. Теперь ведь я знал твое имя и шанс того, что находясь в пятнадцати метрах от меня ты не услышишь и не поймешь, что я к тебе обращаюсь, был ничтожен... Почему не воплотил это в жизнь помню плохо – кажется, со злости дернул за ручку двери с такой силой, что она осталась у меня в руках, а балкон так и не открылся.       Проснулся ночью, все еще до конца не протрезвевший и злой как черт. Кое-как добрел до туалета, распинывая по пути валяющиеся на полу инструменты, при помощи которых, видимо, пытался-таки вскрыть балкон, потом зашел в ванную, где долго смотрел на свое отражение, пытаясь найти признаки того, что я теперь не натурал. Ничего, конечно, не нашел, но мне и этого показалось мало, так что, приняв стратегически важное решение для окончательного возвращения в чудесный мир гетеросексуалов, я отправился в спальню искать телефон.

***

      Квартиру я выставил на продажу через неделю, благо среди многочисленных Димасовских пассий нашлась девочка-риэлтор, и не пришлось заморачиваться на левое агентство. Расчет был на то, что после свадьбы с Леночкой, назначенной на конец сентября, мы начнем свою полноценную семейную жизнь в новом жилище. Жесткое условие для риэлтора было только одно: никаких домов напротив. Окна могут выходить хоть на кладбище, хоть на круглосуточно оживленную трассу, но только не на соседний дом. Балкон, в своей теперь уже почти бывшей квартире, я застеклил и повесил жалюзи, оставив единственную створку, которая открывалась, сбоку, убеждая себя, что делаю это исключительно для того, чтобы потенциальные покупатели не шарахались, узрев «распрекрасный» вид. О том, что я сделал это, чтобы никто больше не посмел пялится на тебя, думать себе запретил.       Во дворе я ни с тобой, ни с твоим любовником больше не сталкивался, но от привычки оглядываться по сторонам каждый раз, когда выхожу, так и не избавился. Сниться ты мне перестал и я не знал хорошо это или плохо, потому что все еще жила во мне эта блядская жажда. Я не забыл ничего. А потом как-то плавно меня затащило в, кажется, бесконечную суету вокруг свадьбы, в заморочки с продажей и в работу, на которой я временно впахивал с удвоенным энтузиазмом, и подотпустило.       Я снова стал «нормальным». У меня была невеста, с которой мы планировали медовый месяц, выбирали обои и спорили какую мебель купить, потому что мне хотелось чего-то простого, а Леночку так и тянуло на какие-нибудь завитушки, цветочки и рюшечки. У меня были родители, которые приняли Леночку как родную и уже через неделю любые разговоры сводились к будущим внукам, которых должно быть минимум двое. У меня почти были тесть и теща, которые видели во мне прекрасную партию для дочери и будущего продолжателя рода. Наконец, у меня были друзья, устроившие мне мальчишник с морем выпивки и шикарными стриптизершами, чтобы достойно оторваться.       Все было так, как надо. Свадьбу сыграли как положено: с лимузином, цветами и тамадой. Леночка порхала в своем снежно белом платье, похожая на настоящую принцессу из сказки, солнечно улыбалась и вытирала нет-нет да набегавшие слезы. И торт мы резали одним ножом на двоих и целовались до одурения, под громкое пьяное «Горько!», а потом смеялись до слез, изображая из себя особо важных персон в номере гостиницы, снятом для первой брачной ночи. Я даже начал чувствовать себя счастливым, когда самолет оторвался от земли, обещая через долгие десять часов доставить нас на Гоа, где предстояло целых две недели только загорать, купаться и трахаться.       Тебя я навсегда оставил в душном бесконечном лете, в пятнадцати метрах от балкона, на который больше никогда не выйду, чтобы выкурить перед сном сигаретку.