Ошибка

На двадцать шестой неделе он становится ей. У Скотта глаза на мокром месте, а у Стайлза отеческой гордостью горят, и оба рады чересчур, оба в черно-белый экран уставились и оторваться не могут. Малия не понимает, не разделяет, потому что просто-напросто не верит. Ручки, ножки, вся она точно перед глазами. И это столько же правильно, сколько нет. дочь. Слово на языке не горчит; горчат воспоминания, осознание, что и она была. В восемь родители на приемных и нет не делились. Мама (та, которую помнит) целовала на ночь и лепила смешные пластыри на разбитые коленки. И говорила всегда: "Я люблю вас, мои девочки". Они тоже любили. А потом вдруг оборвалось. Чувство вины в пустоте груди обосновалось вполне себе ничего: разбило лагерь, разожгло костры (погребальные). Теперь вот прижигает временами рваные края, чтобы не крошились. Малия навсегда запомнит страх в маминых глазах - это не стереть теперь, пятновыводителем из подкорки не вывести. Она ведь семью убила, потому что понятия, что делать, не имела. В документах как-то позабыли черкнуть про все это сверхъестественное дерьмо, которому тогда случиться только предстояло. Зато она знает теперь, что Скотт прав. Они не допустить обязаны, чтобы она превратилась, чтобы рвала и метала здесь, пока они сами где-то там по кирпичикам выкладывают перспективы. У МакКолла ответственность всегда и неизменно их. На деле же ее, Малии, ее и Стайлза, потому что они облажались, не Скотт. - Что мне делать? - вопрос прилетает в арджентовский лоб не иначе как пулей. Малия на пороге лофта стоит, а он - у окна, и расстояние между ними свободно в мешки под глазами поместиться может. Она в избытке принципиальная и боль прячет; раненного койота всегда находят по запаху. Крис понятия не имеет, как она пахнет. То есть, имеет, но эмоции нос не улавливает. Зато глаза - да. Арджент же охотник, он за нее взглядом цепляется, как зверь. - Для начала тебе стоит попробовать спать по ночам, - он прожигает, потому что научился читать. Каждую ее клетку, каждый изгиб и каждый вздох. (Она же не говорит никому, что плачет). - Будет девочка, - Малия пытается небрежно, но голос срывается все равно. - Девочка-койот, которая в восемь разорвет на части свою семью. Крис бы ответил, что она не виновата, но самого тот же демон гложет: что рассказал тогда, позволил, не смог спасти. Эллисон. - Ты должна оставить ее. - Я не могу. - Ты должна, - у Криса взгляд холодный, но Малия привыкшая, Малии никогда больше, как тогда, в Айкене, не согреться. - Виктория, моя жена, - он начинает вдруг, - сделала четыре аборта, прежде чем появилась Эллисон. Ни один врач не смог этого объяснить, но еще одна прерванная беременность могла убить и ее саму. И тогда родилась Элли. Она запретила называть себя так, когда ей исполнилось восемь. Всегда отважная и не умеющая плакать, она боролась с собой и боролась за других. Та, которая на сердце вырезана, которая кровоточит до содранных костяшек и искусанных губ. (у них, не у нее, Малии). Та, что под дубовой крышкой теперь. - Издержки пути, который я выбрал. - Но я не выбирала! Малии волком хочется выть, драть глотку, чтобы только без: я боюсь, Крис. - Когда ты ставишь крест на последней могиле, понимаешь, сколько ошибок совершил и сколько слов не сказал. Это оседает горечью, и все, что нужно, - обнять, прижать к себе, потому что он поломан, потому что заживо похоронен. У него сердце в земле бьется. Промозглой и сырой, как жизни их (от слез не высохшие). Малия бы поделилась, у нее теперь два, но быть здесь не может больше. Она снова бежит, только теперь от правды. Той, что проглатывает, не пережевывая, целиком, какие есть. Бежит и падает в руки Скотта, который битый час лес шерстит, чтобы ее найти. Он хватает за плечи, смотрит так, будто вот-вот растворится, исчезнет, рассеется, как дым. Будто он ни за что ее не отыщет. И тогда он целует, запоминая. Целует, чтобы больше никогда не потерять.