Ошибка

Малия появляется в лофте аккурат четырнадцатого числа с широкой улыбкой и валентинкой, вовнутрь упакованной с пометкой "не открывать". На улицах разноцветные шары, а у Криса холодная простота углов и стен. И оружие, выставленное в ряд. - Я придумала! Ее заберешь ты. Она обрушивается на голову, как прямой приклад. - Твою дочь? - он спрашивает так, для ясности. - Она не сможет убить тебя, и ты знаешь, что делать с оборотнями. Будто самое очевидное на свете. - Ты все знаешь, Крис, ты справишься. - Хочешь, чтобы я воспитывал твою дочь? - Нет, ты будешь воспитывать свою дочь, которая просто когда-то была во мне. Крис достаточно времени с девчонкой провел, чтобы настрой понимать. И да, Малия не шутит. Кажется, она понятия о чувстве юмора не имеет. - Это Скотт предложил тебе? - Нет, но он уверен, что это лучшая идея, которую мы могли придумать. Арджент смотрит пристально, глазами сверлит до дна души. - Тебе не придется больше ставить кресты, Крис. Это твой шанс. Шанс начать заново, - Малия хватает за руку нескладно, по-детски. - Я думаю о тебе. - А кто тогда подумает о тебе? Это резко. Это бьет под дых и поражает, как молния, как заточенный финский нож. - Скотт, - она жмет плечами. Нескладно. Неуверенно. - Он альфа, он... Не Стайлз. - Он всегда рядом, - у нее вой ногами застревает в горле. - Ты уверена, что делаешь правильный выбор? - Я уверена в тебе, Крис. Малия на восемьдесят пять процентов состоит из боли. Брошенная, забитая до гематом-мечт, которые исчезают быстрее, чем исполняются, оставленная на дороге к "завтра" (не своему, у нее нет) и забытая еще вчера. - Борись за себя, Малия, обещай мне, что не сдашься. Он поверить не может, что плот пробит, а она не тонет. - Знаешь, я ведь все еще могу оторвать тебе голову. Малия улыбается, и Крис уверен, что в ней не ошибся. // Стайлз появляется в ее доме аккурат четырнадцатого числа в четыре с четвертью часа. Выбивает плечом дверь (хорошо, отца нет) и ловит запястье, сжимая, пережимая, оставляя пальцев следы. Раньше - по всему телу: под ребрами, на бедрах. В последний раз были так близко, когда мяли простыни на его кровати, когда он ядом по венам пролился, когда с ней был, в ней. - Отпусти, - она скалится и вырывается, как неприрученная дворняга. - Почему ты не сказала мне, Малия? Почему не спросила, о чем, черт возьми, думаю я? - у него коктейль отчаяния и злости во взгляде и мед в радужках. - Так вот если тебе интересно, знай, что я против! Против всей этой идиотской затеи с удочерением! Против того, чтобы нашу дочь воспитывали не мы! нашу. - Поздно, Стайлз. - Нет. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Родители, стая, Скотт - они помогут. Мы справимся, Малия, просто поверь мне. (Никогда больше). Она его руки с плеч убирает, но не сгибается, не прогибается и не падает. Смотрит на него, как тогда, в хранилище. И, конечно, не верит. - Ты сделал свой выбор, Стайлз, и я тебя не виню. Но я сделала свой, и мне плевать, нравится он тебе или нет. - С каких это пор ты все решаешь? - это не обида, банальное непонимание, слитое в избитое "почему". Малия квадратный корень, который невозможно извлечь. - С тех самых, когда не рассказал мне про Донована. Когда в желчи несказанного утопил. Когда оставил. Когда заставил поверить. Когда влюбилась. Еще тогда, в Айкене. Гос-по-ди. Малия на поражение стреляет и попадает. Кровь из груди хлещет фонтаном, обнажая сердце (не ее, конечно же). То, которое Лидия тонкими пальцами со своим сшила, намертво, неразрывно. Стайлз для нее только живет и в ней бьется. Но здесь и сейчас стоит, сегодня, четырнадцатого, перед, черт возьми, Малией, которую знает наизусть, которую учил поцелуями, тел сплетениями и рваными вздохами. (в которой его больше, чем ее самой). В клетке рубашек, пицце, красно-желто-зеленых маркерах и простом "ты мне нравишься, Стайлз, сильно нравишься". В дочери, что всегда теперь будет их, даже если заберут, увезут. Всегда. - Прости меня, - он шепчет в волосы, захватывая ее в кольцо рук, прижимая к себе, к стене, вспоминая, запоминая. (Прости, что отпустил). У него руки неизменно теплые, а родинки на скулах горят ярче, чем звезды. Малия всегда сосчитать пыталась. (Прости, что влюбилась). Они взглядами встречаются лишь на секунду, потому что в следующую Стайлз говорит, но уже не с ней. Говорит, опустив ладони на клетчатый живот (его рубашка) и опустившись сам: - И ты, принцесса. Прости, что твои родители такие идиоты, которые чертовски облажались. Но, знаешь, ты всегда будешь моей самой-самой любимой девочкой. Слышишь?