За 38-ой параллелью

      Кёнсу пару раз задумывался, почему не прогоняет из собственной постели Чонина. Он так нагло лежит рядом, тихо посапывая и почти не двигаясь. Его ресницы подрагивают время от времени в унисон с пальцами рук. Кёнсу сам почти не двигался, пытался вести себя тише. Почему вёл себя так — понять так и не мог.

Близость. Запрещено.

      Эти слова словно красными буквами были выгравированы в его разуме. Близость с женщиной могли разрешить, но если это будет чисто деловой брак. Брак без чувств, брак "для партии". Так же делались "дети для партии". Как-то раз Кёнсу услышал за стаканом спиртного в одном из баров рассказ старого мужчины, который жаловался на то, что жена его словно каменная или деревянная. Никаких чувств, он приходит домой – она равнодушна, он уходит – тоже. Это вторая его женщина. Первая жена была ещё страннее: каждый вечер принуждала к близости, но покрывала это лозунгом "мы делаем это для партии". Это жутко. Как он сказал, при одном из актов, женщина смотрела в потолок как каменная, без каких-либо проявлений эмоций, и только маленькая капелька пота на её лбу выдавала, что она все ещё жива. Действительно жутко. Кёнсу вдруг вспомнил близость с Чонином. Чувственно. Больно. Приятно. Непонятный взрыв эмоций, невероятные чувства и объятия после. Это не было похоже на рассказы этого мужчины, возможно дело в однополости близости. Кёнсу точно не мог знать, занимаются ли таким другие мужчины в стране, точно не мог подумать, что займётся этим вообще. В голове начали возникать картинки. Будто на пленке. Он почему-то не хотел вспоминать или думать об этом, но сейчас он старался вспомнить детали. Холодные пальцы. Чонин лежал рядом и До подавлял в себе желание притронутся к пальцам, чтобы понять так ли это. Не смог сдержаться. Он пропустил свои пальцы меж его, сцепляя в замок. Действительно холодные. Чонин открыл глаза и тут же перевёл взгляд на парня, улыбнувшись и сжав его руку сильнее. — смотрел на меня, когда я спал? — нет, — Су отвёл взгляд и попытался освободить ладонь, но в ту же секунду Чонин резко поднялся и устроился сверху Кёнсу, нависая над лицом, оставаясь всего в пару сантиметрах. — ты же хочешь этого, — начал Ким. — нас расстреляют, — выпалил Кёнсу. — рано или поздно расстреляют всех. — через полгода, через год... Я боюсь смерти. Я не думаю, что это хорошая идея, пока не поздно пора остановиться... — Чонин приблизился к губам, но замер. — ты не радуешься тому, что жив? Тебе неприятно чувствовать: вот я, вот моя рука, я хожу, я дышу, я живу. Тебе это не нравится? — нравится... — признался До. — не думай о смерти, думай только об этом моменте. Живи сегодняшним днём и минутой. Пока есть я и мой орден – ты под защитой, — он коснулся губ. Так нежно и легко, будто хотел укрыть его от всего мира. От всех этих мыслей. Чонин завёл руку за затылок парня зарываясь в копну черных волос, начал углублять поцелуй, нет времени ждать. Ким снимает штаны Кёнсу вместе с бельем. Это окончательно сносит все заслонки, что еще остались на самоконтроле парня. Он резко снимает с себя всю оставшуюся одежду, кидает в неизвестном направлении и устраивается между стройных и тонких ног Кёнсу, с повязкой из бинтов на коленке. Не растягивая парня, он приставляет головку ко входу и осторожно начинает входить, отвлекая парня от боли поцелуями в шею и ключицы. Вдруг Кёнсу громко и протяжно застонал. Чонин задел простату, что заставило До дрожать всем делом. Тело Кёнсу податливое и хрупкое. Оно реагировало на каждое, даже незначительное прикосновение. Его кожа чувствительна и быстро краснеет от жадных поцелуев. Чонин все продолжал наращивать темп, каждый раз проезжаясь по простате и выбивая из губ протяжные стоны, идущие наравне с криками. Кёнсу притянул парня за шею и впился в его приоткрытый рот страстным поцелуем. Впервые он хотел этого. Губы Чонина слишком пухлые и мягкие. Наслаждение накатывающими волнами потихоньку обволакивало все тело. Звуки влажных шлепков мелодичным звоном отдавались в ушах, доводя обоих до пика наслаждения. Чонин во всей мере ощущал разгоряченное тело парня, как можно плотнее прижимаясь к нему своим. Кёнсу каждый раз вздрагивал от прикосновений холодных пальцев. До как можно тише стонал, понимая, насколько тонкие стены в его квартире. Чонин, поняв это, начал целовать его щеки и уголки губ, отвлекая парня от смешавшейся боли и наслаждения. Ким почувствовал, что парень уже близок к разрядке, и начал надрачивать ему в темп со своими движениями. Кёнсу с наслаждением закатил глаза, сильнее насаживаясь на член. А затем в последний раз выгнулся в пояснице, изливаясь себе на живот. Ким удовлетворенно почувствовал, как горячие стенки сжимаются вокруг его члена. Он сделал еще пару глубоких толчков и бурно кончил, заполняя Кёнсу, а тот в свою очередь тяжело дышал, прикрыв глаза. Он не мог выкинуть из головы слова Чонина. Жить сегодняшним днём, этой минутой. Рано или поздно расстреляют всех. Пора насладиться моментом, пора почувствовать что-то иное. Отдышавшись и выйдя из парня, Чон рухнул рядом довольно улыбаясь, словно кот, нализавшийся сметаны. Он все ещё не отпускал его руку, не выпускал пальцы. — почему ты улыбаешься? — Кёнсу улыбнулся в ответ. — ты принял меня. Принял чувства, которые я испытываю к тебе. Я никогда не чувствовал себя лучше, чем сейчас, — он посмотрел на До. Он улыбался в ответ. Выглядит слишком и мило и по-странному уютно. Чонин поднялся с кровати и натянут штаны с бельём, подавая их Кёнсу. — нужно идти в министерство. Как думаешь, если скажу, что занимался любовью с тобой мне простят прогулы? Кёнсу закатил глаза, а Чонин звонко рассмеялся. Одевшись, Ким снова присел на кровать и вцепился в губы, жадно пытаясь насытится близостью с До. Парень пропускал между себя мысль, что это может быть в последний раз, когда они вот так сидят вместе, а если это и так, то он сломает ему что-то нибудь, чтобы находиться рядом.       Министерство вещь очень странная. На постах начальства поголовно все иномыслители. Чонин бы не удивился, узнав, что среди рядовых, которые каждый день расстреливают кучу народу, тоже присутствуют революционеры. Система гниет. Система рушится изнутри, но держится только на запуганном народе. Когда она рухнет — никто не знает, но пока есть рождаемость — она будет жить. Пока ребёнок сдаёт собственную мать — она будет процветать. Пока высших чинов революции это устраивает — все в порядке.       Ким шёл к зданию закутавшись в тонкое светлое пальто, иногда разминая пальцы в карманах, выдавая очевидный звук. Дело близилось к концу октября. Скудная погода и обстановке на улице. Чаще всего моросил дождь, но сегодня, видимо, исключение. Над городом собрались свинцовые тучи, вот-вот польёт, но до этого момента, Чонин успевает вбежать в здание министерства. Он заходит в свой кабинет и меняет пальто на белый халат и усаживается за стол, открывая журнал. Пишет пару строк и закрывает его. Абсолютно не настроен работать. Ему бы излучать своё счастье где-то рядом с Кёнсу, где-то у него под тёплым бедром, нежели в скудном больничном кабинете.       Сам До Кёнсу в эти минуты сидел под холодным душем, размышляя и приводя мысли в порядок, пока его конечности не покрылись синеватым оттенком. Он долго взъерошивал волосы под полотенцем, смотря в одну точку. Мысли как на зло заполняли весь разум парня. Он не спеша натянул домашние штаны и снял бинты с колена, что, конечно, делать было нельзя. В голове всплыл вопрос: а зачем он это вообще делает? Нет, не для того, чтобы Чонин пришёл. Или может да. Тяжело вздохнув, парень снова улёгся на кровать и провалился в сон, укутываясь под тёплым одеялом, что насквозь был пропитан запахом Ким Чонина.       Кёнсу почувствовал, что кто-то или что-то касается его колена. Определенно что-то холодное. Он открыл глаза и чуть было хотел улыбнуться, но тут же поборол это чувство не понятно почему. Чонин, цокая языком перебинтовывал место удара, увлечённо наблюдая за До. — врач не разрешал снимать её. — как ты здесь оказался? — начал Су. — если бы кто-то запирал дверь, я бы заходил более культурным образом. И ради твоей же безопасности – запирай двери, — парень кивнул и поднялся на локти, облокачиваясь о изголовье кровати. — снова останешься? — это сочтут за странность. Позже, я должен уйти, — закончив, он опустил штанину и улыбнулся, подсаживаясь ближе и останавливаясь возле губ парня. — а ты хочешь, чтобы я остался? — я не знаю, — Кёнсу впервые подумал, какой же Чонин привлекательный. Смуглая кожа, красивый разрез глаз, прямой нос. Девушки такому мужчине не дадут проходу, он уверен. Парень провёл языком по сухим губам Кёнсу, тут же касаясь их и углубляя поцелуй. Поцелуи с Чонином липкие, раньше бы Кёнсу подумал, что они мерзкие, невероятно грязные, но сейчас ему почему-то нравится. Они со вкусом непонятной сладости, тёплые и зачастую вызывают тянущие чувство внизу живота. Раньше такого не испытывал, поэтому сравнить толком не мог с чем это похоже. Может быть с каким-то воспоминанием. В детстве, это воспоминание хорошо засело в его памяти: мамин клубничный пирог. Тёплый, сладкий. Поцелуй Чонина похож на клубничный пирог. Разорвав поцелуй, Ким облизнул губы и отстранился, кладя свою ладонь на ладонь Кёнсу. Это в новинку. У Су было чувство, что все действия происходят со скоростью света. Что он спешит, что он сделал не правильный выбор, но эти мысли пропадают, как только он смотрит на Чонина. — почему именно я? Ты привлекательный и девушки должны с тебя глаз не сводить, — Кёнсу сжал губы, будто сожалея о сказанном. — ты же знаешь партийных женщин. Там нет искры. В голове, да и в сердце только партия. Женщины каменные, — почему-то эта фраза показалась До знакомой. — нет иномыслителям, нет революции, сжечь, расстрелять. Мне кажется, они занимаются сексом только с этими мыслями в голове, — Су удивился. — как ты сказал? — то, что в нашей стране называют "близость", в других странах называют "сексом". Это делают не для партии, а для себя. Для удовлетворения собственных потребностей и желаний, — До кивнул. Он не знал о других странах ничего. Знал только расположение на карте Мира, знал только название и то, что у них разные языки. — ты выезжал из страны? — осторожно спросил он, на что Чонин помотал головой. — я бы очень хотел. При первой же возможности отсюда уехал, — он вздохнул и улыбнулся. До на секунду подумал, что хотел бы уехать отсюда. Кёнсу отвёл от себя эту мысль. Нельзя. Если поймают — тут же расстреляют без разговоров. Посидев ещё немного, Чонин собрался уходить, поднимая парня с кровати и утягивая за собой в коридор. Кёнсу выглядит мило в очках, подметил для себя Ким. Он надел обувь, натянул светлое пальто и повернувшись к До, нежно поцеловал его, не углубляя, а лишь касаясь. Кёнсу снова чувствует холодные пальцы, но губы настолько горячие, что он тут же забывает о таких мелочах. Он улыбнулся в последний раз и как можно дольше пытался наглядеться на него, а затем, помахав рукой ушёл, оставляя До наедине с собой. Тот направляется на кухню и достаёт пачку сигарет, усаживаясь на жесткую табуретку возле стола, где лежала пустая пепельница. Закуривает и делает пару затяжек, медленно выдыхая, скидывает пепел в пепельницу как старики со стажем, держа папиросу меж пальцев. В голове пусто. Почему-то вдруг пусто. Он сам не понимал почему он чувствовал одновременно и легкость и тяжесть. Смешанное чувство. Так же, Кёнсу вспомнил, что уходя, Чонин забирает свой орден с собой и камеры в его квартире начинают работать по новой. Нужно держать себя уверено и как можно естественнее. Докурив, он отправился в кровать, продолжая читать книгу.       Утро как всегда не заладилось. Кёнсу уснул в неудобной позе, поэтому от боли у него начало сводить плечи. Вроде 25, а чувствует себя на 50. Сегодня пришлось накинуть пальто серого цвета, которое еле отдавало теплом, температура за окном начинает стремительно падать. Кёнсу ненавидел холод, ненавидел зиму. Будучи ребёнком, он увидел впервые расстрел. Безжалостный и жуткий. Ему было от силы 5 или 6 лет, на часах время близилось к 22, он очень спешил в корпус где жил. Он заметил, что рядовой стоял на посту, но заметить такого маленького мальчика в 10 метрах было трудно, все же на улице темень. Он пытался перебегать с одного куста на другой, как ему послышался мужской голос. Кёнсу замер, оставаясь в пару метрах от забора, где можно было пролезть через его прутья на территорию приюта. Мужчина явно был пьян, явно был не в себе. Рядовой поднял на него ружьё, а тот в свою очередь что-то говорил про сына. Видимо, он находился в корпусе, где жил До, а мужчина просто хотел увидеть его или же забрать к себе. Рядовой дал первое предупреждение. На волосах мальчик начал чувствовать неприятную влажность. Кёнсу поднял глаза к небу и увидел первый снег. Первый раз в жизни. На его лице появилась детская девственно-чистая улыбка, но в ту же секунду он услышал выстрел. На землю медленно начал оседать мужчина, с какими-то очень мертвыми глазами, как заметил Кёнсу под светом уличного фонаря. На снегу он увидел красные пятна и в ужасе прикрыл рот, чтобы не сорваться на крик. Заметят — он труп. Пока рядовой смотрел на последние минуты жизни мужчины, Су успел вбежать на территорию до объявления комендантского часа. Он ещё пару дней отходил от увиденного. Кровь и чистый белый снег. С окон здания он мог наблюдать, как солдаты месят грязными ботинками снег в перемешку с бордовой кровью, от чего белый цвет почти пропал. Труп мужчины убрали ещё ночью, только вот пятна не успели убрать. Хотя, кому какая разница, иномыслителей всегда должны расстреливать, а пятнами на земле рядовые будут напоминать народу кто здесь главный и кто может забрать их жизни. Кёнсу запомнил для себя главный урок: первый снег — посланник смерти, забирающий невинную глупую душу.