За 38-ой параллелью

      Будильник прозвенел противным звоном, парень даже вздрогнул, почувствовал сильное биение сердца. Выключив его, сел на кровати, держась за голову. Вздохнул и поднялся, чувствуя боль в колене и пояснице, доковылял до ванной и захватил одежду. Забыв позавтракать, раскурил одну сигарету, глубоко затягиваясь, пытаясь восстановить мысли в кучу. Кёнсу был подавлен. Морально и физически. Его нравственные устои треснули и фундамент этих их давно рухнул, по крайней мере тогда, когда парень прочёл записку. Любовь к мужчине не возможна. Да и к женщине маловероятна. Правительство вдалбливает в разумы детей, что любви нет, есть только животные желания, и то, их выполняют раз в месяц, приходя в министерство желаний. Там, как рассказывал Ким Чунмён, есть несколько кабинетов, в которых мужчина сцеживает природное семя, отдавая его на "посев" совершенно не знакомым женщинам. Так вот и живи, не зная есть ли у тебя дети. Коллега прибегал к этим услугам единожды и больше не собирался. На окраинах страны были проститутки, к которым можно было наведаться тогда, когда захочешь. Они могут быть совершенно разной возрастной категории, как и пятидесятилетняя может принимать мужчин, так и шестнадцатилетняя девушка. По государственным законам проституция запрещена и карается расстрелом: как проститутки, так и клиенты. Но преступный мир жил по правилам: не пойман – не вор. Поэтому женщины в таких профессиях процветали. Незаметно от общества и государства. У них никогда не бывает семей, зачастую у них присутствовали венерические заболевания, с которыми нельзя заявляться в государственные больницы. Так и проходит жизнь. Впервые Кёнсу столкнулся с тем, что ни разу не видел. Впервые столкнулся с выпадом из равновесия общества, нравственных устоев. В его голове и так борется революция с партией, а тут ещё и не традиционная любовь. — я сойду с ума, — прошептал Кёнсу, трепля себя за волосы, сидя за рабочим столом.       Гулом прозвучала сирена на обед. С трудом парень поднялся с места, но благодаря помощи коллеги дошёл до столовой, так же, Чунмён помог ему взять еду. Находится рядом с ним сейчас безопаснее, чем одному. С опаской парень пробежался глазами по залу, наткнувшись на белые халаты вздрогнул и поспешил сесть за свободный стол подальше от врачей. — ваше колено меня беспокоит, товарищ, — с беспокойством проговорил Ким. — это процесс восстановления, все в скором времени пройдёт, прошу вас не беспокойтесь, — Су улыбнулся, похлопав товарища по плечу. Медленно перевёл взгляд с Чунмёна на зал и заметил взгляд Чонина на себе. Он пропал. Его трясёт от этого взгляда. До снова переключился на товарища и принялся за еду, понимая, что парень не сводил глаз на протяжении всего обеда. Вернувшись на рабочее место, он выдохнул с облегчением. Снова часы работы пролетели словно минуты. Перебрав кучу книг, Су достаточно устал, поэтому решил отправиться в общественную баню. Там есть тёплая ванная, в которой можно расслабиться и забыть обо всем. Попрощавшись с Кимом, До вышел из здания и выдохнул, поглубже вздыхая и продолжая путь к бане. Народу в этом месте не так много, иногда Кёнсу был совершенно один, полностью расслаблялся и понимал, какое же счастье иметь ванную в квартире. Раздевшись, парень накинул на бёдра полотенце и прошёл в зал. Уселся на кушетку и начал обливаться тёплой водой, закрывая глаза. Почувствовал, как человек рядом сел, так же включая воду. Странно, вокруг было тихо, будто из зала ушли все люди. Кёнсу открыл глаза и повернул голову. Он вздрогнул, расширив глаза. Ким Чонин сидел слишком близко, слишком обнаженным и слишком уверенно рассматривал тело До. — здесь больше никого нет, — начал Ким, улыбаясь и обливая себя водой из душа. Маленькие струйки растекались по смуглому телу, падая на пол. Парень начал чувствовать, что сердце бьется быстрее, а страх парализует мысли, поэтому Су вскакивает и стремительно идёт к выходу, но его останавливает Ким, тут же прижимая к себе. — перестаньте, я не намерен это терпеть! — Кёнсу толкает его в грудь, но сильные руки прижимают тело к себе, зарывая пальцы в густые волосы. — послушай меня! Пока ты со мной, никто и никак не сможет тебя увидеть. Я твоё укрытие... Смотри сюда, — он отпускает парня, тыча себя в шею. — сюда вшит чип, поэтому там, где я нахожусь не работают камеры. Я могу пройти по любой улице, могу выехать из страны и никто об этом не узнает. — и что с того? — Су скрестил руки на груди. — я не собираюсь уезжать. Вы можете оставить меня в покое? Мне не по себе рядом с вами, — До отошёл к закрытым дверям. — я хочу предоставить тебе возможность вырваться из этой клетки, — он подходит к парню, а тот в свою очередь пятится назад, что в конечном итоге приводит его к столкновению стены с оголенными лопатками. Ким протягивает руку и ладонью упирается в настенную плитку, преодолевая расстояние в пару секунд. Он смотрит прямо в глаза, хищно улыбаясь. — как ты сказал вчера, я – безумец. Тебе же понравилось это безумие, твои глаза не могут врать, Кёнсу, — До чувствовал его горячие дыхание на своих губах, дрожа от страха и не понимания, что же все таки говорят его глаза. Секунда и губы обоих соприкасаются, Чонин углубляет поцелуй, хватая Кёнсу за волосы. Он стонет в поцелуй, требует остановиться, но его тянут на пол, как только на кафель падает тело, следом рушится самообладание. Он сопротивляется всем его существом, но как только холодные пальцы касаются органа, Кёнсу вздрагивает, широко распахивая глаза. Ощущение изумительно, приятно-тянущее, но от осознания всей ситуации становится не по себе. Это крайне не правильно. Это похоже на безумие. — перестаньте, прошу вас, – на выдохе выдал Кёнсу. — действительно хочешь, чтобы я остановился? — выглядит как хищник. Чонин выглядит словно хищник, как когда-то давно видел по телевизору Кёнсу, словно лев или гепард, такой же уверенный в себе. — да, действительно хочу, — снова глаза на мокром месте. Чонин выдохнул и опустил голову, мышцы на его скулах начали двигаться, как заметил Кёнсу. Стиснул челюсти словно хищник не получивший добычу. Он встал и стремительно направился к выходу, открывая дверь, мимолетно взглянул на Кёнсу, но парень не смог понять его мысли, вообще не смог ничего понять. Собравшись с мыслями, До встал и вышел из купальни в раздевалку. Как и ожидалось – она была полностью свободна. Одевшись, он поспешил домой.       Утро в типографии началось не лучшим образом. Одного из работников заподозрили в иномыслии, поэтому его увели двое рядовых, с ужасными лицами. На секунду, Кёнсу подумал, что пришли за ним. Еле заметно расширил глаза, но тут же понял, что его пронесло. В этот раз пронесло. Мужчина молча кивнул и встал с кресла, отправляясь за одним из людей в форме, другой же начал забирать бумаги коллеги с личными вещами, а именно: светлое пальто, портфель и белую кружку, стоявшую на столе. Его расстреляют. Распылят. О нем забудут. Кёнсу было не по себе. Ему каждый раз не по себе, когда он видит подобное. Если Чонин солгал ему и их могли видеть – то в считанные дни его тоже расстреляют. На площади, как подобает революционерам. Сирена прозвенела раньше обычного. В зал вошёл врач, мужчина лет сорока, низкого роста, но с приветливым и приятным лицом. Раз в полгода проводился медосмотр. Людей разводят по кабинетам, но перед этим они должны отстоять очередь в коридоре. Рядовой по очереди раздал медкарты и испарился куда-то в толпе людей. Проходит несколько часов, прежде чем Кёнсу зашёл в кабинет. Очередь была, кажется, длинною в жизнь. Было тяжело стоять, колено давало о себе знать. Мази, что прописал врач он больше не втирал, да и вообще забыл о них на несколько дней, что видимо, было очень зря. Первый час он мог терпеть, но после второго откровенно держался за стену, жмуря глаза от тянущей боли. Наконец подошла его очередь, и он медленно перебрался в кабинет.       За ширмой находился человек, Кёнсу откашлялся и присел на кушетку, выдыхая, чувствуя облегчение в коленном суставе. Он услышал, как некто поднялся. Далее, парень вздрогнул. Почему Ким Чонин так часто появляется в его жизни? — можете выйти, это особый пациент, у него тяжелая травма. Товарищ, пожалуйста, будьте свободны, — обратился Ким к рядовому, тот кивнул и вышел. Чонин присел на одно колено рядом с Кёнсу, аккуратно поднимая штанину. — ты решил запустить колено? Поздравляю, получилось, — он недовольно выдохнул, внимательно осматривая повреждённый участок коленного сустава. — здесь и здесь началось сильное воспаление, — холодными пальцами он указывал на пораженные участки. — я сделаю пару уколов, станет легче, — он поднялся с места, подходя к столу, следом открывая один из шкафчиков, доставая от туда шприц и колбочку с препаратом. Обработав колено антисептиком, он сделал пару уколов, от чего Кёнсу тихо простонал, зажмуривая глаза. — сам виноват, прописал же мази, – буркнул Ким. — из-за кого я по вашему уже пару дней будто не в себе? — отходя от боли проговорил До. — вернись в себя и позаботься о здоровье, — кинув шприц в мусорку, Чон принялся за бинты. Хорошенько перебинтовав колено, он остановился, так же сидя на корточках, позже подняв глаза на парня. — ты можешь дать свой номер? Будь уверен, что нас не подслушают. Если колено будет болеть, просто набери меня, — он достал с кармана пейджер и продиктовал номер. — обезболивающее может не сработать. Твоя температура может подняться. При этих обстоятельствах немедленно звони мне, это опасно, — уверенно проговорил Ким, пристально смотря в глаза Су. — можешь отправляться домой, — он поднялся и подошёл к столу, отрывая листок справки. — с этим листом у тебя не будет проблем, — вручив Кёнсу листок, Чонин молча проводил его взглядом и дальше занялся работой.       Как и ожидалось, вернувшись домой, До лёг спать. Кости ломило, температура стремительно росла вверх, под одеялом он значительно пропотел, но выбраться из-под него не было ни сил, ни желания. Еле он смог поднять градусник и сунуть в подмышку, который он чуть не уронил кладя обратно на тумбочку. Температура движется к 41 градусу. Нужно звонить Чонину. Это опасно. Но сам Чонин тоже опасен. Что он может сделать с Кёнсу в его же квартире, тем более в таком состоянии.       Еле поднявшись с постели он подошёл к телефону, что был 45 года выпуска, с круглым циферблатом. Набрав номер, он начал ждать. Дрожь в теле не унималась. Он скоро приедет, в его голосе были нотки беспокойства. Кёнсу оставил дверь не закрытой и улёгся в постель, снова укутываясь в одеяло. Вскоре он задремал, не услышав, как Чонин вошёл. Глазами он начал искать парня по кухне, но тут же увидел проход в другую комнату и поспешил туда. Он тихо выдохнул и сел рядом, открывая чемодан с лекарствами. Легко потормошив Су, он улыбнулся. Хоть у него и температура, но выглядит он так же мило. — сколько градусов температура? — точно не знаю, но высокая, — еле пробормотал парень. Чонин резко распахнул чемоданчик, с которым пришёл и достал оттуда шприц с препаратом. Ким перевернул больного на спину и оттянул резинку штанов, оголяя ягодицу. — это обязательно? — прошептал До. — внутримышечная инъекция препарата хорошо переносится по крови, — проговорил он вкалывая лекарство. — поэтому температура должна быстро упасть, — закончив, Чонин сложил использованный шприц и выдохнул, закрыв чемодан. Самоуверенно парень лёг к Кёнсу лицом к лицу, на что До никак не отреагировал. Незаметно, он провалился в сон. Чонин не мог насмотреться на его лицо. Слишком правильные черты: прямой, аккуратный нос, пухлые губы, можно сказать, нереальные. Худощав, но это в силу постоянной не хватки природных белков, выглядит немного уставшим, это из-за тяжелого графика и режима дня. Он бы хотел уехать из страны с ним. Но возможно ли это? Реальны ли возможности его ордена?       Чонин в принципе знал, что за границами и высокими заборами есть совершенно другая страна, с другими нравственными устоями и складом жизни. Ему рассказывал начальник министерства врачебной практики за одним из ужинов, что был похож на бордель. По его рассказам, в Южной Корее множество огней, открытых заведений работающих круглосуточно, множество людей на улице круглые сутки разного возраста. Много иностранцев, есть европейцы с голубыми глазами и светлыми волосами. Много музыки, много жизни. Много надежд и амбиций. Много свободы. Было чувство, что ты попадаешь в сказку, на другую планету, в другую вселенную! Страна, находившаяся в пару метрах от границы кипела жизнью. А страна, которой население в 25 миллионов человек, с высокими бетонными заборами и острой проволокой — никогда не будет иметь будущего. Никакой свободы. Шаг влево, шаг вправо и ты будешь расстрелян. Нет религии, есть только партия. Заходил разговор о вере. Начальник министерства долго смеялся в окружении дешевых проституток под боком, что люди могут верить во что-то другое кроме партии и вождя. Он называл множество вер, но Чонин запомнил те, о которых мужчина рассказывал дольше. Буддисты, христиане, мусульмане и католики. Для веры были выстроены сооружения, их называли церквями, мечетями и храмами, некоторые были похожи на дворцы королей. Люди могли любить. Люди могли совершать ошибки. Они вольны делать то, что им вздумается. Мужчина обмолвился и о животных желаниях, как называл это министерство желаний. В других странах, да и во всем мире это называли сексом. Им занимаются бездумно, им занимаются за деньги. Разнополым способом и наоборот. Во внешнем мире секс приносит как беды, так и радость. Дети на улицах с счастливыми лицами, слышен смех, чувствуется любовь. Совершенно незнакомое чувство для Северной Кореи. Было конечно понятие "любовь", но оно шло со словом "к вождю".       Еду можно заказывать и покупать самому. Нет никаких пунктов выдачи с бесконечными очередями ради килограмма риса. На прилавках много диковинных продуктов. Разного рода сладости, фрукты и овощи. Много мяса и рыбы. Для человека никогда не видевшего подобного звучит как небылица. У высших чинов общества конечно были привилегии и им доставался лакомый кусочек того же филе тунца, но крайне редко и в малом количестве. Было на столе и вино. В Южной Кореи его можно было достать в любом магазине, нежели здесь. По началу, Чонин думал, что оно будет похоже на клюквенный сироп: сладкий, со вкусом ягод. Но попробовав его однажды он понял что глубоко ошибался. Вкус очень странный, причём вяжет рот, совсем не сладкий и не похож на клюкву.       Не было и комендантского часа, когда человека на улице в ночное время могли расстрелять. Шляешься ночью, то обязательно по тайным сообществам. Заметят — распылят. На территории городов было множество клубов. Клуб, ни что иное, как место отдыха, места свободы. Там зачастую, как рассказывал начальник, выпивали алкоголь и занимались сексом, танцевали до самого утра и расходились с улыбками по домам. Удивительное и совершенно незнакомое чувство. Было и свободное телевидение. Разные передачи, совершенно сумасшедшие! Девушки и парни, танцующие и исполняющие песни невероятной красоты крутились круглые сутки по телеэкранам. Нет людей в военной форме. Нет камер с микрофонами. Есть просто понятие "свобода" и счастливые люди, которые могли управлять собственной жизнью без вмешательства партии.       Следом задремал и Ким, оказываясь в пару сантиметрах от лица Кёнсу. У парня снизилась температура, поэтому он мирно спал, тихо посапывая. На часах стукнуло 6 утра, поэтому ненавистный звон раздался в комнате. До открыл глаза, тут же отскакивая от лица, что было совсем рядом. За полсекунды осознавая ситуацию, выключает будильник и выбирается в ванную. Запирает дверь и отправляется в душ. По худому телу скатываются капли еле-тёплой воды издавая скрежет труб по которой она текла. Выбравшись через 10 минут, он оделся и вышел в комнату, все ещё наблюдая за проснувшимся, но ещё лежащим в кровати Чонином. Он мирно лежал на спине вглядываясь в потолок, но как только заметил парня, перевёл взгляд. — тебе ходить толком нельзя, — осознав что к чему проговорил Ким. — начальство я предупредил, что пару дней ты не будешь появляться в типографии, — он встал и подошёл к парню усаживая его обратно на кровать, опускаясь на одно колено, поднимая штанину. — знаешь почему оно так сильно болит? — осматривая повреждённые участки, сказал Чон. — все дело в образе питания. В рисе якобы должен быть кальций для твоих костей, но он полон углеводов, который время от времени прибавляет веса. Чем слабее кости, тем труднее им вынести повреждения. Мышечной ткани тоже не так много. Ей даже не откуда расти: в питании нет белковых продуктов и ты не атлет, что каждый день пробегает марафоны, — он вздохнул и опустил штанину обратно. — ты должен лечь, — заверил его парень и уложил Су, сам поднимаясь и отправляясь на кухню. На скорую руку сделав завтрак, он вернулся в комнату, застав парня читающим. Поставил тарелку с супом на тумбочку и улёгся рядом, нагло забираясь под одеяло. — вы позволяете себе большего, товарищ, — не отрываясь от книги проговорил До, на что Чонин рассмеялся. — я не отстану от тебя, пока не съешь суп, — парень отложил книгу, ставя на колени тарелку и начиная есть. Пытался скрыть, что ему все равно, но в душе искренне удивлялся странности вкуса. Видимо рецепты отличаются в некоторых моментах. — не скрывай, что тебе нравится! Я так старался, — надул губы Ким, снова переворачиваясь на спину. Доев, Кёнсу поставил тарелку на место, забирая книгу обратно в руки. — я съел суп, вы обещали отстать от меня, — он оторвался от книги. Начиная смотреть на задумчивое лицо Чонина. — ты когда-нибудь задумывался, если что-нибудь за границей этой страны? — парень округлил глаза. Иномыслие. В словах революция. Будто перед глазами встало слово окрашенного красным цветом "РЕВОЛЮЦИЯ". Рискованно. В эту минуту могли ворваться рядовые и расстрелять обоих. Опасно. Страшно. Удушающе страшно. — я понимаю твоё удивление, — он улыбнулся, глядя на ошарашенного парня. — впервые слышишь такие слова? Подумал про революцию и иномыслие? — он поднялся на локти. — камера отключена, иначе я бы не смог лежать вот так с тобой. Нас бы уже давно заметили и находились бы мы где-то в районе кремационного отдела. Мои товарищи бывали в Южной Корее. Не знаю, врут ли он, или же это чистая правда. Жизнь там иная. Свободная. Знаешь понятие "Свобода"? Никаких оков. Никакой партии, никакого вождя. Сложно понять это слово. Думаю, ты понимаешь, что четверть века назад было иначе. Отблески в памяти дают знать – что-то было до партии, что-то было до вождя, — Кёнсу слушал его как заворожённый. Он говорит безумные вещи, без доли страха и опасения. Как это возможно? Камера не видит, рядовых нет. Они одни и защищены от внешнего воздействия партии. Убежище? Верно. Чонин являлся убежищем. — хотел бы ты вырваться отсюда? — это страшно, — начал Кёнсу. — незнакомые тебе обычаи, незнакомые устои. Я никогда бы не решился, — он продолжил читать. До был прав — все новое пугает, но и в ту же минуту тянет. Как запретный плод. Словно змея предлагающая Еве яблоко. Хотя Чонин точно не знал, так ли это, но отчетливо помнил, как мать рассказывала эту историю, когда ему было от силы года три. Вообще мать он помнил хорошо. Добрые глаза, тонкий нос и худые плечи. Расстреляли её на площади на глазах у ребёнка. Иномыслие. Чонин так же помнил мужчину в форме со шрамом на лице. Он кричал речевки партии. Нет иномыслителям. Нет революции. Сжечь. Расстрелять. Слова будто выгорели на его сердце, как и на сердцах других. Партия глубоко засела в их головах, партия уничтожает все. Чувства, потребности и волю. Иномыслителей все меньше среди народа, но все больше среди высших чинов, они так же, как и Чонин имеют ордена. Неудивительно, что как такового предводителя государства не было. Его никогда не видели, но всегда было понятие "вождь", словно Аллах у мусульман. У него нет Лика, но люди уверены, что он существует. Люди будут слепо следовать этим порядкам и обычаям, пока существует понятие "вождь" и "партия".