Неделя дазацу: день второй. Школа.

      Кто-то запихнул в его шкафчик с обувью записку с весьма подозрительным содержанием: «Я знаю твой маленький секрет. Приходи к мужской раздевалке, сегодня, в семь вечера». А еще на уголке листа было нарисовано маленькое аккуратное сердечко, которое вызывало еще больше вопросов, но ответов... не было.       В семь школа уже была закрыта, да и каких-то особых «секретов» у Ацуши не было, чтобы беспокоиться по поводу того, что их кто-то якобы знает и может раскрыть, однако брало любопытство и невольный стыд — может, он где-то когда-то накосячил и сам того не заметил? Может, кто-то знает о нем больше него самого? Конечно, это могла быть чистой воды провокация: Рюноске, второгодка, невзлюбил Накаджиму с первых дней и был рад в любое время бросить обидное оскорбление или даже подраться; Ацуши не сомневался, что подобную подлянку мог подложить именно он, однако тогда появлялась возможность поймать его на горячем, убежать и пожаловаться учителям, чтобы те предприняли хоть какие-нибудь меры. Парень не хотел идти на поводу у незнакомца, но причины последовать его указаниям все появлялись и появлялись, и он не мог противиться им.       Парень выбежал из дома, коротко попрощавшись с опекуном, перемахнул через школьный забор, благо, ловкости ему было не занимать, и...       Вот он здесь.       Раздевалка была заперта, что неудивительно; рядом не было ни души, и вечерняя прохлада пробиралась даже под серую толстовку. Десять минут восьмого, по-прежнему никого не было: неужели розыгрыш? Чья-то глупая шутка? Может, его прямо сейчас фотографируют из-за угла, чтобы завтра разбросать снимки по всей школе и распустить толки о том, какой он глупый и доверчивый придурок? Накаджима уже хотел было фыркнуть и отправиться домой — он ведь даже уроки не сделал — как вдруг послышалось, будто кто-то упал с забора в кусты и начал тихо недовольно возмущаться своей неуклюжести. Ацуши напрягся, вглядываясь в густую зелень, и вскоре фигура показалась, поднялась и отряхнулась, направляясь к нему.       — Дазай-сан? — паренек вспыхнул, но пошел к нему навстречу, неловко оглядывая с головы до пят. — Дазай-сан, что вы тут делаете? — спросил он смущенно и поглядел ему в глаза.       В голову пришла запоздалая мысль о том, что это он мог написать записку, но: «Пф, да нет же, Осаму-сан не мог, он хороший семпай». Этот третьегодка помогал ему с историей Японии в начале учебного года, и Накаджима был ему очень благодарен — иначе бы остался без стипендии из-за плохих оценок.       — Да так... — отозвался Дазай с привычной мягкой улыбкой — сердце от нее пускалось в пляс и судорожно трепетало в грудной клетке, не позволяя продохнуть. — Забыл кое-что, — сказал он, приближаясь к раздевалке, и опустился перед дверью на колени, пошарил руками в карманах.       — Дазай-сан, там закрыто, — проговорил Накаджима, испуганно оглядываясь по сторонам — вдруг здесь будет проходить охранник?       Послышался щелчок.       — Теперь открыто, — проговорил Осаму, улыбаясь еще шире, и ввалился внутрь, распахнув взломанную дверь.       Ацуши не нашел ничего лучше, кроме как пойти за ним.       Было темно: только тусклый луч света с улицы проникал внутрь, но не позволял увидеть более двух метров перед собой, а выключатель, кажется...       Дверь захлопнулась. Вспыхнул свет.       Накаджима обернулся: Осаму подпирал спиной закрывшуюся дверь, а глядел исподлобья, причем так вызывающе и по-заговорщически пошло, что дрожь пробежала по коленям, а сердце забилось чаще. Пульс стучал в висках тяжелым набатом, конечности занемели, а к лицу прилила кровь: на самом деле у Ацуши был один секрет, ну, такой, пустяковый, который даже почти не имел значения...       Он был влюблен. Влюблен по уши, со всем стыдом и отчаянием переживая свою любовь, до нервной дрожи в низу живота, до кипучего желания, бурлящего в молодой горячей голове.       Влюблен в Дазая Осаму.       С которым он прямо сейчас находился в закрытой раздевалке.       В паху нервно дернуло, на ум пришли тысяча и одна фантазия, которыми он развлекал себя в душе или в собственной комнате, тихонько ненавидя себя, но нуждаясь в самоудовлетворении — раз уж они не вместе в реальности, пускай будут в его грезах, влажных, горячих и до ужаса постыдных.       — Дазай-сан?       Накаджима вскинул брови: да, все было очевидно, но он не хотел признавать, не хотел ненароком разрушить все лишним словом; у них же прекрасные приятельские отношения, они друзья, пусть и не близкие, зачем ломать все своей глупостью?       — А-цу-ши-кун, — произнес Осаму по слогам и начал медленно приближаться, сверкая искрами интереса в глазах. Невольно Ацуши стал делать мелкие шажки назад, чтобы не уменьшать между ними расстояния, однако уперся спиной в стенку, и семпай оказался близко-близко, чуть ли не нависая над ним. — Это был я, — сказал он прямо, не церемонясь, выделяя каждое слово, и уперся руками по обе стороны от серой взъерошенной головы — он что, и вправду прямо сейчас сделал ему кабэ-дон? — Я подкинул тебе ту записку.       Сердце в груди неистово колотилось, Накаджима весь покраснел от стыда: о, нет, теперь Дазай будет его ненавидеть, а пригласил сюда только для того, чтобы поиздеваться, понасмехаться над его чувствами. Парнишка отвернул голову в сторону и зажмурился, готовый принять любую грубость от любимого человека, однако тот не торопился ничего говорить, даже не спешил двигаться, внимательно разглядывая его. Ацуши нервно выдохнул, почувствовав на своей щеке горячее дыхание, вскинул руку и уперся ей в чужую широкую грудь, не позволяя оказаться еще ближе.       — Дазай... -сан... — неслышно пробурчал Накаджима и распахнул глаза, почувствовав на скуле легкий поцелуй. — Пож-жалуйста, прекратите, — взмолился он, но Осаму уже коснулся губами его челюсти, переместился к нежной тонкой шее.       — У тебя очень хорошие друзья, Ацуши-кун, — проговорил Осаму и отстранился, заглядывая парню в лицо своими темными блестящими во мраке глазами. — Как его... Джуничиро? Он очень волновался за тебя и твои чувства, — прошептал он и оставил поцелуй под ухом. — Что я не приму тебя и отвергну.       Ацуши вздрогнул — чужой язык нежно прошелся по мочке — и шумно выдохнул от того, как ее посасывают, как покусывают хрящик и откровенно облизывают.       Танизаки — чертов предатель! Он вообще учится в другой школе, но ведь как-то умудрился связаться с Дазаем, наверняка наговорил кучу глупостей и опозорил Накаджиму ужасной правдой. Боже, как стыдно! Ацуши уперся рукой в чужую грудь еще сильнее.       — В чем дело? — вопросил Осаму удивленно. — Тебе не нравится?       Он провел языком по всей шее, от плеча до уха, и вырвал тем самым сдавленный стон, приглушенный из-за руки, которой Накаджима вовремя прикрыл свой рот.       — Х-хватит, — выдавил из себя парень, чувствуя болезненную пульсацию в паху, млея от чужих мокрых поцелуев, но имея последние остатки чести, чтобы остановиться сейчас. — П-прекратите издеваться надо мной...       — Я не издеваюсь, — возразил Дазай и поглядел в его испуганные блестящие глаза. — Ты такой милый... Ты мне нравишься, только и всего, — просто сказал он, абсолютно не стесняясь — Ацуши завидовал его смелости. — А тебе нравлюсь я, и мы определенно можем что-нибудь с этим сделать. Ацуши-кун.       Осаму легонько сжал пальцами его подбородок и повернул его голову к себе, заставляя смотреть в свои глаза. Накаджима все не убирал руки от лица, глядел испуганно и жалобно, боясь своего предмета воздыхания всей душой, но тело, однако же, реагировало вопреки разуму совершенно по-иному: томилось от жара тесной близости, млело и трепетало, ожидая прикосновений. Ноги его почти не держали, он стоял только благодаря своей силе воли, а в дальнем уголке разума все проклинал Джуничиро, Дазая, да даже самого себя, за такую постыдную влюбленность — в своего семпая, да еще и парня, угораздило же!       — Ацуши-кун, могу я поцеловать тебя? — спросил Осаму томно, и Накаджима сделал невозможное — покраснел еще сильнее.       И что ему ответить? Мечты прямо сейчас, в этот самый момент претворялись в жизнь, а он дрожал и жался к стене, опасаясь нежности, как жестокости, отворачивался, вертелся, хотел уйти — потому что было жутко стыдно.       — Я... Я... — заикался парень, но все никак не мог решиться, бродил взглядом по шкафчикам и лавочкам, искал ответ в них и в самом себе, отчаянно размышляя.       Такой шанс нельзя упускать! Нужно брать, пока дают! Но если Осаму лжет? Если это все ради чьей-то забавы и его просто используют?       Дазай ждал терпеливо, смотрел внимательно, влезая в поле зрения, не позволяя глядеть на что-либо кроме него самого, и Накаджима распалялся сильнее, чувствуя, как налившийся кровью член заметно тяжелеет и упирается во влажную ткань трусов, как сердце разрывает грудь своим судорожным неровным биением и мешает думать, настукивая свое: «Давай, это всего лишь поцелуй, одно небольшое невинное соприкосновение губ, услада твоих одиноких ночных желаний...» Ацуши глядел на чужие губы — впервые так близко! — смотрел долго, вновь возвращаясь в свои фантазии, и буквально таял на глазах по мере того, как далеко он заходил в своих мечтаниях.       — М-можно... — пробормотал он несвязно и вновь поглядел Осаму в глаза, а тот облизнулся с пошлой улыбкой, придвинулся ближе и осторожно коснулся губами чужих губ, мягко шевеля ими, надавливая, нежно сминая.       Накаджима судорожно выдохнул через нос и прикрыл глаза, прижимая кулачок к груди, ответил, чуть подавшись вперед, нечаянно лизнул нижнюю губу Дазая — так привык представлять себе это, что теперь повторил в реальности, Господи! Парень испуганно отстранился, боясь, что Осаму это не понравилось, но тот удовлетворенно поглядел на него из-под полуприкрытых век и приблизился снова, влажно целуя, облизывая и покусывая его губы, залезая языком глубже, к чужому языку, нежно сплетаясь с ним, мягко потираясь о десны.       — Ты такой сладкий, — прошептал он, оторвавшись с причмокиванием, и утянул в поцелуй вновь, на этот раз зарываясь рукой в его волосы, протиснул колено между его ног, приятно ерзая.       Ацуши сходил с ума — он только что отдал свой первый поцелуй, он чувствовал, как Дазай касается его сквозь два слоя ткани, как трется и доставляет удовольствие, нежно вплетаясь пальцами в пряди волос.       — Е... Еще, — выдохнул парень и обнял его за шею обеими руками, целуя глубоко и страстно, позволяя себе больше, чем мог бы позволить хоть когда-нибудь в жизни.       Осаму усмехнулся ему в губы, крепко вжимаясь в дрожащее от желания тельце, поглаживая его по голове, перемещаясь на плечи и грудь, ниже, обхватывая одной рукой за талию, а второй сминая ягодицу.       — Ты такой горячий, — прошептал он, вновь целуя его в шею, оставляя яркий красный засос, и сжал кожу зубами, покусывая ключицу, облизал белое молочное плечо, чуть обнажившееся, стоило только потянуть за рукав толстовки. — Когда ты приходил ко мне домой... Я так сильно хотел тебя, ты даже не представляешь...       — П-представляю, — выпалил Накаджима, стиснув в кулаке вихры его мягких темных волос. — Я так... понимаю тебя. Как никто другой.       Дазай прерывисто вздохнул и вжался в него сильнее, обнял крепче, куснув в шею, чуть оттянул кожу, наслаждаясь тихим протяжным стоном, вырвавшимся из мягких влажных уст. Ацуши сжал его колено между своих ног, всхлипнул, захлебываясь слюной — ее скопилось так много, он хотел поскорее использовать ее: поделиться через поцелуй, облизнуть его пальцы, вобрать в рот его член и смочить так, чтобы не понадобилось смазки, чтобы можно было почувствовать его в себе без дискомфорта и насаживаться до упора, часто и быстро, теряя рассудок от того, как Осаму двигается в нем, как толкается и грубо трется. Накаджима горячо выдохнул — Дазай сжал в руке его пах, вызывая толпу щекотных мурашек, помассировал, поскуливая в желании насладиться этим парнишкой и усладить его.       — Твой член уже такой твердый... Больше не можешь терпеть? Хочешь еще?       — Д-да, — протянул Ацуши в лихорадке приятных ощущений и еле слышно простонал скромное «Дазай-сан», пряча лицо в его плече, вцепляясь зубами в его темно-синюю олимпийку, оставив мокрое пятно от слюны.       Осаму продолжал трогать его сквозь джинсы, сминал пах, мягко давил на бедра, вел по бокам, чуть пощипывая их, доводя до экстаза. Он отстранился, заставляя Накаджиму разочарованно отцепиться от него, задрал его толстовку, произнес:       — Я знаю, чем занять твой ротик, — и впихнул край ткани ему между зубов, заставляя придерживать, чтобы не спускалась.       Дазай завороженно оглядел его: блестящие горящие страстью глаза, руки, упершиеся в стену позади, часто вздымающаяся грудь с розовыми торчащими от возбуждения сосками, такими манящими и аппетитными, что он тут же припал губами к одному из них, а второй принялся ласкать рукой: сначала просто поглаживать, потом пощипывать, ловя краем уха сдавленное нетерпеливое мычание, оттягивать, почесывать ногтем, вырывать больше звуков, заставляя чувствительное тело вздрагивать и выгибаться.       — Тебе нравится, когда я трогаю твои соски? Ты щупал их, представляя меня?       — Я щупал всего себя, представляя тебя, — откровенно ответил Ацуши, придержав выпущенную изо рта толстовку рукой, чтобы не мешала. Осаму укусил его грудь, засасывая ртом кожу, и парнишка под ним вновь застонал, выгибаясь, стремясь коснуться его всем телом, всем своим существом. — Мне... Мне так хорошо, — сказал он, зарываясь в его волосы свободной рукой, — между ног так болит... К-коснись меня там, — взмолился Накаджима, — потрогай меня, — и поймал на себе похотливый вожделенный взгляд.       Осаму тут же исполнил его волю, вновь смял его член в ладони, заставляя закатить от удовольствия глаза и нервно вскрикнуть, опустился перед ним на колени, дергая язычок молнии вниз, прижался губами к влажному белью, вдыхая терпкий солоноватый запах. Он поцеловал сквозь ткань головку, проговорил пошло и искренне:       — Я могу кончить от одного твоего запаха, — коротко взглянув на своего мальчика, и стянул резинку трусов вниз, оголяя подрагивающий гладкий член, мокрый, сочащийся смазкой и твердый как камень. — Я хочу... тебя. Всего. Иметь и пробовать на вкус. Можно?       Ацуши почувствовал, как от этих слов забило дрожью в коленях, почувствовал, будто падает, но только крепче уперся ногами в пол, хватаясь руками за чужие плечи, пробормотал тихое:       — Да, да... Делай что хочешь. Обласкай меня, — сказал он, забавно смущаясь. — О... оттрахай как тебе угодно. Я хочу почувствовать тебя в себе. Я хочу всего тебя!       Накаджима невольно смелел, говорил такие грязные постыдные вещи и отчаянно истекал смазкой от того, каким приятным было воплощение его мечт — сумбурным, внезапным, но возбуждающим до ужаса, горячим и пылким, разжигающим в сердце пламя страсти, которое уничтожало в своем жаре здравомыслие и разум. Осаму нервно улыбнулся и лизнул красную упругую головку, пососал ее, сглатывая предэякулят вместе с собственной слюной.       — Ты такой развратный, Ацуши, — сказал он и оставил на члене легкий поцелуй, сжимая его в кольце пальцев у основания — Накаджима внутренне метался, уже желая кончить, но ему не позволяли, сдерживали, и он мог только поскуливать и стискивать чужие плечи чуть ли не до синяков. — Что насчет моих пальцев?       Дазай облизнулся, провел пару раз ладонью по его скользкому члену и завел эту влажную руку Ацуши за спину, провел меж ягодиц, едва надавливая на дрогнувший анус.       — Тихо, не волнуйся, — успокоил он парнишку, продолжая водить мокрыми пальцами. — Ты такой милый, я не могу, — проговорил, словно про себя, потянулся губами к твердому стволу, вновь целуя, засасывая кожу ртом, дразня языком.       — Ах...       Палец скользко протолкнулся внутрь и начал медленно осторожно двигаться, заставляя нервно подрагивать. Накаджима откинул голову, ударившись затылком, протяжно застонал, выгибаясь, и сжал пальцы в кулак, пытаясь удержаться за воздух — как будто это действительно могло ему помочь.       — Так хорошо... У тебя замечательные пальцы, мне... приятно до ужаса. — Ацуши прервался на короткий вдох в попытке привести дыхание в норму — не получилось. — Не останавливайся, — добавил он эгоистично, совершенно не заботясь о том, что Осаму тоже изнывает от желания, что между ног у него все так же горит, и ему тоже хочется ответной ласки.       Но смотреть снизу, как объект его фантазий стонет и цепляется за его плечи, как чуть подмахивает бедрами, создавая ощущение, будто он сам насаживается на палец, было так бесценно для Дазая, так желанно, да еще и теплилось голодное мерзкое эго, желающее знать, что он все делает правильно, что он идеален, а скулящий Накаджима — наилучшее тому подтверждение. Осаму полностью вобрал в рот аккуратный небольшой член, желанный и вкусный, сжал его глоткой, придавливая языком, и повел головой пару раз, вынуждая Ацуши стонать неприлично громко, пытаясь прикрыть рот рукой, стискивая зубы, но все бесполезно — сладкие звуки беспорядочно вырывались из его уст и наполняли собой раскалившуюся тишину. С уголка губ соблазнительно стекла слюнка, собираясь на подбородке, и растянулась тонкой нитью, разрываясь в воздухе.       — Ещ-ще, — попросил парень с мутными от возбуждения глазами, Дазай отстранился, глядя на него снизу вверх, и сосредоточенно ввел второй палец, целуя его бедро.       — Похотливый развратный Ацуши. Нравится, когда тебя трахают в зад? — Он задвигал пальцами сильнее, стал проталкиваться глубже, надавливая подушечками на самые чувствительные места.       — Да... — выдохнул Накаджима, сглатывая густую слюну, раскрасневшийся, взмокший от пота — лоб блестел под слипшейся от испарины челкой, а с виска стекали крупные холодные капли. — Особенно, когда это делаешь ты. В-возьми меня, — проговорил он чуть ли не слезно, — возьми, овладей мной, я больше ничего не хочу, только отымей меня! — вскрикнул он, почувствовав, как нервный зуд внутри начал утихать — Дазай попадал как раз по простате, заставляя дрожь разбегаться по всему телу самым что ни на есть удовлетворительным способом, и Ацуши был очень благодарен, так благодарен, что от похоти терял рассудок, желая только получать и доставлять удовольствие, извиваться самым постыдным образом, оттопыривать задницу, стонать от тяжести и жара в низу живота, подаваться чужому члену навстречу.       — Я больше не могу, — проговорил Осаму, стянув чужие джинсы с бельем до колен, и протиснулся между его ног, закинув их на свои бедра, принялся судорожно разбираться со своим поясом и ширинкой, выпуская набухшую, налившуюся кровью плоть. Он скользнул ей меж чужих ягодиц, тут же хватаясь за них, укусил в шею, оставляя яркий засос на фоне потемневшего фиолетоватого отпечатка зубов, и обслюнявил ключицы, осыпая их поцелуями, совершенно потеряв над собой контроль, откинув здравомыслие в сторону. — Давай, помоги себе, — намекнул он, взъерошенный, мокрый во всех мыслимых и немыслимых отношениях, с пунцовыми щеками и влажными губами, на которых наверняка остался вкус солоноватой смазки.       Дазай толкнулся меж чужих ягодиц с тихим хлюпаньем, и Ацуши понял: потянулся за спину подрагивающей рукой, направил его член в себя, пытаясь расслабиться, принять его постепенно и полностью, как всегда представлял себе, как хотел этого денно и нощно. Прижатый к стенке, стонущий и поскуливающий, заполняющий себя любимым человеком и млеющий от этой заполненности, трясущийся от переизбытка чувств.       — Ос-саму, — вскрикнул он, обняв того за плечи.       Тот еле сдерживался от тесноты и тепла, дышал тяжело, будто только что пробежал пару километров без остановки, но не двигался — не хотел причинять боли, как бы сильно ему ни хотелось разрядки, не хотел ранить, так заботился о нем.       — У тебя внутри так горячо и узко, — выдохнул Дазай уставше, но глядя ему в глаза все с тем же вожделением. — Ты такой мягкий и вкусный, так сжимаешься, так любишь меня: позволил касаться себя, позволил трогать и трахать...       Он медленно двинулся вперед, целуя Накаджиму в изогнутую шею, а парень и сам выгнулся, забился в конвульсиях от горячей приятной дрожи и неистовой пульсации внутри. Вскрикнув, Ацуши сжал пальцами пряди его волос, опомнился и поцеловал его в губы, близко притянув к себе, сжал сцепленными за его спиной ногами, спутавшимися в одежде, насадился, начиная смелеть, медленно задвигался, заставив дыхание Дазая участиться.       — Г-глубоко... — проговорил Накаджима. — Ты так глубоко... Заполни меня. Я, я хочу... Ах!       Осаму толкнулся особенно резко и особенно приятно, и Ацуши царапнул его шею короткими ногтями, оставляя едва видные красные полосы, пощипывающие от попавшего пота, зажмурился, часто тяжко дыша, изнывая от давления, плавясь от ритмичного жаркого трения.       — К-кончи в меня, — вновь зашептал парень. — Заполни меня своей горячей спермой, я так хочу этого, я задыхаюсь.       — Вот как теперь заговорил, маленький распутник, — усмехнулся Дазай, шипя сквозь зубы, толкаясь в сбивчивом неровном темпе. — Я спускал на тебя литрами, дрочил часами, а во время попыток самоубийства даже не мог по венам попасть, потому что все думал о тебе.       Он вновь задрал его серую толстовку, оглаживая грудь горячей костлявой ладонью, сжал в руке его член, заставляя его громко охнуть, стиснуть пряди темных волос до боли, выкручивая, оттягивая, даром что не вырывая.       — Лестно... — выдохнул Накаджима, откидывая голову: было действительно приятно узнать, что семпай так хотел его, занимался теми же непристойными вещами, что и он, трогал себя, думая о нем, представляя его и только его.       — Я больше не могу, — проскулил Осаму, проникая быстрее и чаще, — я сейчас...       — Ещ-ще немного, — подхватил Ацуши, стеная, и кончил в чужую руку, крупно задрожав.       Дазай испытал оргазм следом, чувствуя, как Накаджима трясется и сжимается, как крепко прижимает к себе и хнычет от бури пережитых эмоций, и заполнил его своим семенем, вышел с громким пошлым прихлюпыванием, судорожно выдыхая. Он мокро поцеловал Ацуши в губы, обнял обеими руками, размазывая по его пояснице пот и сперму, провел пальцами по позвонкам, сжал бока. Осаму умиротворенно поглядел на своего мальчика, уложил голову на его плечо и медленно опустился с ним на пол — они жутко устали, сил держаться на ногах больше не было, и, хоть на полу было холодно, на нем можно было отдохнуть.       — Милашка, — проговорил Дазай, вновь оглаживая чужую грудь и влажно целуя ее.       — Боже, я... Поверить не могу.       — Верь не верь, а нам пора сматываться. Сможешь встать?       — Д-думаю, да, — буркнул Ацуши. — Только тебе стоит вылезти, эм, между моих ног, потому что... штаны все еще на мне.       Осаму усмехнулся, хихикая нервно и заливисто, чмокнул Накаджиму в подбородок и последовал указаниям, застегнул свои джинсы, подождал, пока Ацуши закончит поправлять свою одежду, и вышел вместе с ним из раздевалки, выключив свет и захлопнув дверь. Парень чуть покачивался — ноги все еще подгибались, а гулко бьющееся в груди сердце все не унималось, стучало все так же бешено.       — Как насчет того, чтобы переночевать у меня? — спросил Дазай и заинтересованно посмотрел на Накаджиму — что, ждал продолжения банкета? Парнишка зарделся, но все же ответил:       — Н-не сегодня, — чуть заикаясь. — И... Нам нужно будет серьезно поговорить.