Лазурный берег

Лучшее начало дня, с одной стороны. А с другой, меня уже начинает трясти от холода, резкая смена погоды, плюс отсутствие одежды делают свое дело. Барнс у нас видимо горячих кровей, и его это ничуть не смущает. Вчерашняя романтика потихоньку растворяется в редких лучах утреннего солнца, попадающего в палатку, а казавшаяся мне достаточно сексуальной бионическая рука, теперь покоится сверху, грозя придушить. Я, в общем-то, не против объятий, но не всегда. Аккуратно высвободившись, начинаю шарить руками в поисках футболки, потому что выходить на улицу в неглиже, даже при условии полного отсутствия людей, не хочется. Тщетно, вещей как не было, а точнее они где-то под нами, остается вариант стащить одеяло, но оно в единственном экземпляре… — Где одежда? — наклоняюсь к самому уху мужчины. — Там, — бурчит он в ответ, махнув в сторону, уверена, что направление было выбрано рандомно. Ну, раз от голоса он просыпаться не собирается, то и мои поиски его не побеспокоят. Ждала ли я получасовых томных переглядываний или приторно-сладкой фразы «с добрым утром»? Нет, по факту вместе мы просыпались уже не раз, пусть и не при таких обстоятельствах, так что нисколько не принимаю этот жест за равнодушие. Даже к лучшему, что эта ночь стала просто одной из тех, что мы провели рядом и не важно, где и как. Помпезных знаков внимания я никогда не требовала, достаточно того, что человек искренне к вам расположен. После пары минут копошения, я таки нашла свои вещи и покинула палатку. Холодно, даже очень для этого времени года. Небо затянуто плотными тучами, и на землю еле-еле пробиваются одиночные белые лучи, понаблюдать красивый рассвет, видимо, не судьба. Укрыться тут негде, а наше временное убежище воду не сдержит, значит, пора выдвигаться. На месте костра только пепел, от которого через пару часов не останется и следа, как и от нашего пребывания здесь. Порывы ветра усиливаются, и мне всё больше хочется оказаться рядом с рюкзаками, лежащими на противоположном берегу, чтобы взять теплые вещи. Спуститься будет гораздо легче, чем подняться, ну, как и любое противоположное дело: ломать и строить, учить и забывать. После разбора снаряжения и проверки всех карабинов на прочность (как учили), единственной задачей остается палатка, в которой до сих пор мирно сопит Барнс. — Вставай! — трясу его за выглядывающую из-под одеяла ступню, но мужчина только сонно бубнит, и полностью укрывается, — я ведь могу просто стянуть его, — теперь поверх ткани ложится металлическая рука, давая понять, что просто так этого сделать не удастся. Надо прикинуть, что является приоритетным, одно одеяло или промокшая насквозь палатка, которую придется сушить, а это отнимет ой сколько времени от всего похода. Выбор очевиден. Резким рывком выдергиваю одеяло не из такого уж и сильного захвата, или же он просто не ожидал такого поворота событий, и дабы не любоваться открывшимся видом, тут же отхожу подальше к остальным уже собранным вещам. За спиной слышится недовольное бурчание, но пока ни одного «лестного» комментария в мою сторону. — Это наглость, — наконец раздается более-менее бодрый голос, смачно зевая, Джеймс водит заспанными глазами вокруг себя, пытаясь понять, что к чему. — Скоро будет дождь, нужно собираться, — моя «тонкая» подсказка, видимо, помогла ускорить мыслительный процесс, — убираем палатку и вниз. Нахмурившись, мужчина поднял голову вверх, наблюдая за активно передвигающимися воздушными массами, гонящими облака. К этому времени солнце окончательно скрылось, а с ним и остатки тепла. Я мельком взглянула на голый торс мужчины, может в футболке он не нуждается? Просто не откажусь от дополнительной… Впервые вижу его таким медлительным, и от этого, кажущимся еще милее. Собирая тент, Барнс пару раз просто залипал на месте, перекладывая веревки из руки в руку, потом возился с дном палатки, которое не скатывалось под размер сумки, увлеченно распутывал узел на завязках мешка. Словно плюшевый мишка играется, но… — Ну какого же… вас должны были научить в армии собираться за пару минут, Джеймс, держи — отдав ему не распакованный бутерброд, который был приготовлен вчера на костре и заботливо завернут в фольгу, принимаюсь сама складывать длинное полотнище. Барнс молча взял еду и уселся рядом. Пару раз я ловила его более чем внимательный взгляд, и это странно, учитывая, что только что он еле передвигался…вот же хитрый…! — Тебе бы в театральное поступать, — но на это замечание, мужчина лишь пожал плечами, и продолжил следить за моей работой, попутно доедая завтрак. Значит, это был лишь спектакль, месть за отобранное одеяло, хорошо, один-один. Портящаяся буквально на глазах погода настораживала всё больше, и в итоге я плюнула на палатку, просто затолкав ее в сумку, дома переделаю. Вещи собраны, природа оставлена практически не тронутой, так что со спокойной душой можно уходить. Для спуска нужны всего две веревки и опора для них. Снова романтика высоты, нацепив страховку, закрепляем тросы, и вперед. Наверное, правильней было бы идти по очереди, чтобы использовать страховку снизу, но тогда нас эта мысль не посетила. Ноги легко отталкиваются от горной пароды, отправляя тело в свободный полет, и так каждые пару метров. Вскидываю голову вверх, чтобы в последний раз запечатлеть красоту оставшейся позади вершины, и на лицо падает пара крупных холодных капель. С каждым новым порывом ветра, количество косых нитей воды увеличивается, но торопиться нельзя. Снизу слышится голос, и он тонет в раскате грома, а я вижу только прикрывающегося от дождя Барнса. Через пару метров он уже свободно встанет на землю, а вот мне придется догонять. В одно мгновение плохая погода меняется на просто ужасную, и на скалу обрушивается шквал холодной воды, от чего вся одежда тут же облепляет тело, и теперь неприятно тянет при каждом движении. Просто нужно абстрагироваться и перепрыгнуть последнее расстояние… Прямой выступ, веревка плотно зажата в руках, а обвязка крепко удерживает на месте, еще одно отталкивание. Ботинок резко соскальзывает по намокшему мху, не давая почувствовать опору, и подкосившаяся нога врезается в камень. Я проклинаю свое решение надеть шорты, иначе стерлась бы лишь ткань. От колена до ступни тянется глубокий кровоточащий порез, и мозг просто отказывается шевелить конечностью, иначе боль эхом отдается в каждой клетке. Снова слышу отголоски крика Джеймса, и, кажется, это мое имя, но шум от ветра и удары собственного сердца заглушают его. Тот самый момент, когда жизнь проносится перед глазами. На секунду просто замираю, пытаясь хоть как-то осознать случившееся, но слишком много раздражающих факторов. В руках начинается мелкая дрожь, то ли от холода, то ли от пережитых ощущений, но теперь есть уже очевидные проблемы с передвижением. Сидеть здесь, пока боль не утихнет, не вариант, отпуститься в один прыжок не смогу чисто физически, а карабкаться дальше — это только сильнее раздражать ногу. Получается, что выхода нет, и чем-то придется жертвовать. Вдобавок ко всему косой вихрь лишает возможности нормально дышать, и при каждой попытке я просто ловлю воду. Сжав зубы, крепче хватаюсь за веревку, и через пару секунд уже оказываюсь в стальном кольце рук Барнса. — Нормально, — говорю куда-то в область его ключицы, не имея возможности самостоятельно повернуться, пока мужчина практически обрывает карабины со страховки, чтобы бросить все здесь. Нахмурившись, он оглядывает сверху вниз мою ногу, понимая, что перенос на руках доставит немало неприятных ощущений. Усилившийся дождь нещадно колотит по всем оголенным участкам кожи, и я инстинктивно жмусь ближе к Джемсу. Свежая рана дает о себе знать ежесекундно, словно один огромный пульсирующий ожог. Так же молча Барнс легко поднимает меня, подхватив под бедра, чтобы не травмировать конечность еще больше при сгибании, прятаться тут некуда, но кроны невысоких деревьев смогут перекрыть колкие удары капель. — Больше никаких походов, — его голос звучит отстраненно и даже грубо. Странно, пострадала я и виноватой чувствую себя, виноватой за его удрученный вид, и нервное копание в рюкзаке. — Аптечка осталась на том берегу… — Знаю. — Резко отвечает он, отбрасывая вещи. Поток воды промыл рану, и теперь можно было рассмотреть весь масштаб проблемы. Просто глубокий порез и пара царапин, заживет, но ходить какое-то время будет неприятно. — Джеймс, — осторожно тянусь к его руке, но от неловкого движения боль усиливается, и я с шипением отпускаюсь обратно. Он сидит рядом и смотрит, намокшие пряди волос облепили лицо, придавая виду еще больше мрачности, и хмурый взгляд блуждает от красных полос на коже и до противоположного берега. Каково ему сейчас чувствовать себя абсолютно бесполезным и беспомощным? — Даже не вздумай, не велика потеря, чтобы тратить силы на борьбу с течением. Барнс поворачивается ко мне и молчит, испытывающе смотря прямо в глаза, от чего становится совершенно не по себе. Всё, что я могу, так это успокаивать его пустыми разговорами, а позже и вовсе ждет расплата за безрассудную идею забраться на эту чертову гору… Не понимаю как, но этот маленький конфликт грозил перерасти в нечто гораздо большее. После окончания дождя, заплыв на другой берег не вызвал особых затруднений, нога то поцарапана, а не сломана. Пара манипуляций с аптечкой: антисептик, мазь, бинты и пластырь, и хоть опять на гору лезь, не в прямом смысле, разумеется. После этого случая я еще долго буду избегать слов, связанных с походами, подъёмами, реками, палатками, ну вы поняли. Вопрос о продолжении пути даже не поднимался, да и вообще любое другое обсуждение. Уже пол часа я наблюдаю перед собой широкую спину Барнса, на которой уместились два рюкзака, так как мне «тяжести» он не отдал, и теперь молча тащил всё на себе. До сих пор не осознаю, что же такого произошло, чтобы переключатель его человечности щелкнул. Да, травма, да, пошло не по плану, но никто не умер, это абсурд… Все мои объяснения типа «такое бывает», «всего лишь случайность», «ничего серьезного», разбивались подобно Титанику об безжалостный айсберг неприступности Джеймса, и потом долго тонули в сознании, оставляя неприятные скребущие чувства. Могу предположить, что за годы успешных операций, он просто не привык к осечкам, хотя это моя оплошность и только моя, невозможно держать под контролем все, но Барнс думал иначе. Случившееся он воспринял как личную неудачу, а впоследствии и бессилие, к которому уж точно не привык. Медленно мы отдалялись от места, где еще несколько часов назад были так счастливы. Затопленная тропа осложняла передвижение: ноги то и дело вязли в грязи или наоборот проскальзывали по сырой траве, от чего каждый раз я чувствовала, мягко говоря, неприятные ощущения, но мужественно молчала, иначе новой порции осуждающего взгляда просто не избежать. Людей по пути абсолютно не было, зато по берегу появилось множество палаток, откуда доносились голоса, всё-таки им эта погода не омрачила отдых. Собственно и у нас была возможность просто пересидеть пару часов, и убедившись в отступившем дожде, продолжить поход, пусть и медленнее, но всё же… Вслух этого я не говорила, потому что бесполезно, Джеймс упорно молчал, изредка оглядываясь назад, проверяя, не свалилась ли я вниз по тропе, чтобы помочь подняться и отчитать еще раз. Ну никогда бы не подумала, что Барнса из себя можно вывести таким способом. Чем дальше мы отходили, тем сквернее становилась, уносить такие воспоминания не очень хотелось, но шансы что-то исправить — ничтожно малы. Подступало невероятное желание расплакаться от обиды, и, топнув, ногой, просто развернуться в обратном направлении, но тогда он мне искалеченную конечность точно сломает. Хорошо, будем пробовать наладить контакты. Догнав мужчину (не без труда), осторожно тяну руку к одной из сумок, чтобы понести ее. Как бы ни был он силен физически, нагрузку мы распределяли из расчета на двух человек, хотя сейчас и убавилась часть еды и страховочная система, выброшенная на берегу. Ответом на мою попытку помочь был испепеляющий холодом взгляд, и едва заметное перестроение пластин бионической руки, сильнее сжавшей тряпичную лямку. — Вода, — первое, что приходит мне в голову, пусть думает, что не было даже мысли, забрать у него ношу. Резко спустив с правого плеча рюкзак, он достает бутылку и протягивает мне, ну, ошибочка вышла, провизия была в другом месте… Пить под таким присмотром, это как собственноручно топиться: страшно и нелепо. Мужчина испытывающее следит за каждым движением, будто я собираюсь обезвреживать бомбу, и боюсь, что подавившись сейчас, дам ему повод ненавидеть меня еще и за это. — Оставлю себе, — киваю я на бутылку, намекая, что шоу окончено, и можно двигаться дальше. Ни сказав, ни слова, Барнс накидывает рюкзак обратно и шагает вперед, хоть волком вой… Назову это пассивной агрессией. Игнорирование, лишение меня удовлетворения потребности в общении, хотя вряд ли он делает это с таким умыслом, скорее всего, просто идет на поводу у эмоций, у собственной упрямости. Такое психологическое давление сказывается даже хуже чем открытый спор и крики, там, по крайней мере, есть возможность выхода чувств, а так мы только копим негатив. Высохшая под палящим солнцем желтая песочная насыпь тянется вглубь леса, но мы сворачиваем на узкую тропинку, в конце которой нас ждет туристический пункт и машина. Вот и погуляли. Теперь мои надежды «порулить» разбились окончательно, во-первых, чисто физически я не смогу, а во-вторых, даже за малейший намек на это — расстрел на месте. Заасфальтированная площадка вокруг коттеджного комплекса светло-серого цвета, значит, досюда дождь не дошел, но постояльцев по-прежнему не видно, и встречает нас только смотритель. Кинув обеспокоенный взгляд на мою ногу, он, естественно, предлагает помощь, но наградой за инициативу будут всё те же холодные серые глаза, пристально смотрящие сверху вниз, на сжавшегося седовласого мужчину. — Всё в порядке, просто царапина, — заверяю его, — мы сейчас же отправимся в больницу. Помотав головой, он снова переглядывается то с Джеймсом, то со мной, но соглашается, пожелав хорошо добраться. Что касается идеи с врачами…я скорее удавлюсь, чем обращусь к ним с такой ерундой, чего нельзя сказать о Барнсе. Он даже не предлагал, и не настаивал, а скорее требовал поехать именно в больницу, на что получил решительный отказ, и больше со мной не разговаривал. Машина тронулась с парковки, и впереди нас ожидали шесть «увлекательнейших» часов. Я с грустью кинула последний взгляд на отдаляющиеся кроны деревьев туристической тропы, где осталось хорошее настроение, незабываемые впечатления и вообще всяческое желание к подобному роду развлечений. Хотя…я повторю этот эксперимент, обязательно, пусть и одна. От мелькающих за окном пейзажей начинало тошнить, как и от музыки, негромко льющейся из шести колонок, раз в час диктор кратко зачитывал сводку скучных новостей, и это были единственные разговоры в автомобиле. Заводить свою тему я даже не пыталась, а Джеймс изображал предельную сосредоточенность на дороге. — Мы сейчас домой? — Да, — всё еще не отводя взгляда от лобового стекла, ответил он, — от больницы ты отказалась, — и снова в воздухе повисает давящая тишина, но есть и прогресс. — Они сделают не больше того, что смогли мы, пустая трата времени, — чуть повернувшись, пытаюсь уловить малейшие изменения в выражении его лица, — нужно будет обработать еще раз, и пару дней полежать. Повезло, что склон был ровным, выступов мало, так что царапины — это наверное единственное, что можно получить. Вот в паре километров был подъём круче, я даже, кажется, видела людей, экстремалы, там любое падение как смертный приговор… Бог не дал мне умения заткнуться вовремя, например, на фразе «полежать пару дней», нет, дернул меня черт заговорить и о летальном исходе при альпинизме. Обе ладони: живая и металлическая, вцепились в кожаную оплетку руля, хотя ехали мы и без того ровно. Таким образом, была угроблена еще одна возможность адекватно поговорить. Час за часом шуршание шин по асфальту, дебильные песни по радио, и оглушающий круговорот собственных мыслей в голове. Я так свихнусь. Через пару километров замечаю группу людей на обочине, активно машущих руками. На землю грудой свалены вещи, а рядом автомобиль, с дымящимся капотом. Видимо, самостоятельному ремонту транспортное средство не подлежит, и семья пытается поймать попутку, ну или хотя бы знающего человека, но проезжающие мимо один за другим даже не сбавляют скорости. — Заберем их? Места полно, — в ответ, разумеется, гробовая тишина, — там дети, Джеймс, неизвестно, сколько они проторчали на этой жаре. — Нет, — голос звучит совершенно обесцвеченным, без доли какой-либо эмоции, почти механически, чем и пугает. Но в этом «нет» скрыто много, из чего я понимаю лишь то, что просить бесполезно. Вот и мы проезжаем мимо семейства, и они провожают нас обреченным взглядом. Теперь вдобавок ко всему меня еще и совесть душит. — Останови машину, — игнорирование, — останови машину, — повторяю я уже более требовательно. — Не глупи, — отвечает мужчина, даже не взглянув на меня. Немного помолчав, делаю еще одну попытку, и снова отказ, а ведь он даже не интересуется причиной. — Останови, или я выйду так. Колеса с визгом тормозят, съезжая на песчаную обочину, от чего автомобиль начинает слегка заносить. Барнс сидит с выражением лица «сделай шаг, и я тебе перееду», но вопреки этому, я всё-таки открываю пассажирскую дверь, спрыгивая на землю. Забываюсь, а рана дает о себе знать жгучей волной, прокатившейся по ноге. Чувство свободы движений на мгновение позволяет отвлечься от дурных мыслей, но так или иначе, я снова забираюсь в машину, но уже на заднее сидение. Ничего другого и не планировалось, я не истеричка и не сумасшедшая, чтобы ползти по шоссе сотню километров до дома, всем своим видом показывая, что «обиделась», а так хотя бы вздремну. Ошалевший мужчина еще пару секунд наблюдает за моими перемещениями, а затем снова отворачивается. Час, а может и два (я всё-таки уснула), как мы оказываемся на знакомых улицах Бруклина. Аккуратно припарковавшись, Джеймс забирает многочисленные сумки из багажника, и переносит их наверх, в квартиру, я же вообще не прикладываю к этому никаких усилий, и сразу поднимаюсь домой, он ведь у нас самостоятельный. Пока в коридоре прибавляются вещи, потихоньку откладываю свои, так же притащив часть из комнаты. И вот когда образуются две неравные кучи, у одной из которых в полной решительности стою я, Барнс поднимает вопросительный взгляд. — Я возвращаюсь домой, сейчас, — еще одна традиция зарождается — поспешно уезжать отсюда.