Лазурный берег

Никогда бы не подумала, что смогу посмотреть на родной дом с отчуждением. После случившегося он уже не был домом в смысле чего-то сокровенного, а стал лишь фактическим местом жительства. Все воспоминания как будто перечеркнуты, ну или как минимум спрятаны на задворках подсознания. Складывается ощущение, что эта улица, район, город, такие же, как и сотни других по стране, и нет ничего личного. Соседи повылезали из домов: кто одет, а кто выскочил прямо в халате, поскольку боялся упустить самое интересное. Все они буквально за полчаса стянулись перед ленточным ограждением, и абсолютно не стесняясь, в голос обсуждали произошедшее, а от недостатка информации уже появлялись первые слухи. Почти уверена, что большинством из них движет любопытство, нежели сострадание, хотя спроси у них, кто откликнулся бы на помощь, ответят, что все, а на деле? На деле они предпочли бы отсидеться в безопасном месте, потому что своя жизнь ценнее, и винить за это нельзя, поскольку инстинкт самосохранения присущ каждому, но всё равно меня не покидает затаившееся в груди чувство обиды. Когда работники скорой вынесли из дома закрытое тело, чтобы погрузить его в машину, наблюдатели даже оживились, в то время как я потеряла всякую способность проявлять эмоции. Голова раскалывалась от с трудом пересиленной истерики и слез, которых, кажется, больше не осталось, и я просто наблюдала за всем через тонированное стекло автомобиля, откуда никто не мог видеть моего лица. Красные и опухшие глаза, неестественно бледный цвет кожи…хотя, плевать. Если нашу жизнь можно представить как сюжет книги, то эта ночь станет своего рода переломным моментом, не кульминацией, но чем-то не менее важным для героя. Дальше ничего не будет как прежде, этот мир показал мне иную сторону, и необходимо ответить тем же для сохранения баланса. Такое чувство, что вдруг пропало цветное изображение, показав реальность лишь в серых оттенках, где есть темное и еще темнее. И вот вы смотрите на всё и не узнаете, от чего становится страшно: как быть? Как абстрагироваться от привычного мировоззрения и взглядов? Ответ — сложно, чертовски сложно, но иначе уже нельзя. Впервые отвлеклась от мыслей о Джеймсе, и подумала о себе, о своем месте в этом круговороте событий, и сделала вывод, что я лишняя. С каждым бывает, когда он осознает необходимость перемен определенного характера: временных или кардинальных. Потому что что-то тормозит процесс движения вперед, например как брак, который тяготит, или нелюбимая работа, или образ жизни. Мозг дает сигнал о том, что вы не справитесь, если продолжите идти по одному пути. Раньше во мне не было такого сильного желания что-либо менять, но теперь пришло время задуматься всерьез, а сколько я еще продержусь, пока не «утону»? Хмурый офицер обходит соседей, записывая их показания, скоро очередь должна дойти и до меня. Не самый приятный процесс, в деталях описывать всё, что произошло, но того требует закон. Закончив своё дело, машина скорой помощи удаляется с улицы в свете проблесковых маячков и сотрясая ночную тишину звуком сирены. Они уже сообщили обо всем родителям Оливера, не могу представить, каково услышать такое… — За что? — Это лишь стечение обстоятельств, — отвечает на мой вопрос Ванда, подсаживаясь рядом на заднее сидение, — не вини себя. — А кого тогда винить? Я не могу сбросить всё на волю случая, потому что у всего есть причина, и в любой ситуации будет виновник. Они ведь пришли не за ним… — Я понимаю, что ты чувствуешь, но нельзя сейчас зацикливаться на этих мыслях, тебе нужно отдохнуть. Мы со всем разберемся, — добавила девушка после паузы, видя, что я никак не реагирую на предложение. Отдых и правда был нужен, организм работал на износ, такого не было даже при бессонных ночах в Ваканде, но от меня ждали показаний, и прочей ерунды для составления протокола. — Рейчел, я помогу, ты мне доверяешь? — Ванда развернулась ко мне лицом, и в её глазах отразился маленький алый огонек. Хуже уже не будет, думаю про себя, и киваю ей в ответ. Она взмахивает рукой, оставляя в воздухе витиеватые узоры, которые неоновыми нитями тянутся ко мне. Магическая паутина заполняет пространство, завораживая красотой, и я словно под гипнозом стараюсь уловить каждое движение, пока первый красный луч не касается виска. Наступает желанный сон, в котором нет ничего, напоминающего о жестокой реальности. Это как побывать на сеансе релаксации: я вижу разные образы, что пробуждают теплые чувства, давая мозгу передышку от ставшего частым стресса. Финальным аккордом вечера станут затухающие вдали огни полицейских машин, соседи разойдутся по домам дальше додумывать детали, которые так требует их изощренное воображение, лишние звуки стихнут и улица погрузится в ночной покой, как и должно быть, словно ничего не произошло.

***

Каждый раз, закрывая глаза, я вижу бледное лицо Оливера, что бы ни делала и куда бы ни шла, это преследует, грозя помутнением рассудка. Отдельной историей стало пребывание в собственном доме: большую часть времени я проводила в комнате, потому что боялась спуститься вниз и увидеть каплю крови на полу или завалившуюся под диван дверную щепку, хотя всё это и было тщательно убрано. На улицу я так же не показывалась, всяческие контакты с внешним миром были ограничены, что вполне устраивало. Еще необходимо привести в порядок мысли, прежде чем вернутся родители, которых полицейские оповестили как хозяев дома, ставшего местом преступления. Придется затрагивать две болезненные темы: погибшего друга и отсутствие Барнса. Новым потрясением стал запрет появляться на похоронах, как сообщил мне отец Оливера в одном коротком и малоприятном звонке. Они винят меня, и правильно, заслужила. Как бы Ванда не успокаивала, она не могла сказать ничего кроме «ты тут не причем», и не потому, что это так, а потому, что в подобных ситуациях другого не говорят, это будет удар в спину, просто принято всячески убеждать людей в обратном. В таком ключе прошла неделя, чего я совершенно не ощущаю: настолько свежи переживания. Каждый вечер Ванда погружает меня в искусственный сон, чтобы хоть на какое-то время моральная усталость отступала. Она не уехала с Сэмом, объяснив это необходимостью в защите на случай непредвиденных обстоятельств, хотя я думаю, что истинная причина — моё состояние, в котором можно совершить необдуманный поступок. Те двое мужчин, вломившиеся в дом, естественно, были пойманы, они представляли из себя образец преданности и молчали бы даже при угрозах или пытках, только в нашем случае до этого дело не дошло. Максимофф не нуждалась в грубой силе, чтобы получать информацию. Все потаённые мысли были как на ладони по одному её желанию. Мне рассказали немного, поняла только то, что выяснили они достаточно для предприятия мер, чем и занялся Капитан. Каждый день, просыпаясь по утрам и погружаясь в привычную атмосферу безэмоциональности, я думала о Джеймсе, точнее о его возвращении. Ведь если Роджерс знает, где искать, то всё должно закончиться хорошо, не так ли? Эта мысль была единственным средством для поддержания в себе стремления жить, тогда я найду силы, чтобы восстановиться и принять эту реальность, и Джеймс нужен мне как опора, как что-то постоянное, что я имела, иначе можно поставить крест на прошлом и отречься от него, попросту забив на последствия. Родители вернутся со дня на день, и я уговорила Ванду оставить должность опекуна. Раз всё было под контролем, а она повторяла именно это, то в защите больше нет нужды, а мне пора отвыкать от «наркотика» в виде её силы и научиться справляться со стрессом самой. И вообще, нужно двигаться дальше, вылезти, наконец, из своего убежища, потому что жизнь продолжается, как бы ни было плохо. Стимулом для появления позитивных мыслей стал приезд Стива, он решил встретиться лично, а значит меня ждут хорошие новости. Если бы что-то пошло не так, стал бы Капитан тратить время на «путешествие» по стране? — Ты справишься, — Ванда ободрительно улыбнулась, уже во второй раз прощаясь со мной на этом месте, — я была рада снова погостить тут, — на секунду она замолчала, понимая, как чужды в этом случае понятие «погостить» и произошедшее неделю назад, — и рада, что с тобой всё хорошо. Это главное. — Только благодаря вам, — на самом деле было прискорбно осознавать собственную беспомощность и зависимость от других людей, — приезжай еще, обещаю, что выберусь из комнаты. — Как только позовешь, — девушка кивнула, и, чуть склонив голову набок, внимательно посмотрела на меня. Что-то в этом взгляде было чуждым для момента расставания, но я не могу объяснить предположения шестого чувства, — Рейчел, я всегда готова помочь и быть рядом, если потребуется. А вот это уже странно, но сбросив всё на разыгравшуюся паранойю, я пропускаю скрытый смысл фразы мимо. С каждой минутой ожидания Стива сердце щемит всё больше. Пара успокаивающих слов, хоть какой-то луч надежды, прошу не так много… Услышав шаги на крыльце, бегом оказываюсь перед дверью, прежде чем мужчина успеет дать о себе знать. Но открыв, сталкиваюсь с тем самым холодным и отчужденным выражением лица Капитана, что видела в больнице. Я ждала другого, с таким видом хороших новостей не приносят. — Проходи, — жестом пригласив его, делаю пару шагов назад, и замечаю Ванду, тенью проскользнувшую в гостиную. Она так же не излучает ничего похожего на радость, пропал и малейший намек на то настроение, с которым пару минут назад давалось обещание приехать в гости по первому приглашению. Мы молчим, то и дело переглядываясь, но нервов на подобные вещи у меня больше нет. — Что происходит? — ответа не следует: Роджерс отводит взгляд, нахмурив брови, и словно собирается с мыслями, как будто для того не было пяти часов перелета! Девушка бесшумно обходит меня со стороны, и, встав рядом, глубоко вздыхает. — Скажи ей, Стив. Рано или поздно пришлось бы. Комната мелькала перед глазами от нервного хождения из стороны в сторону. Контролировать этот процесс не получалось, и как только я останавливалась, нервное напряжение требовало движения или действий, его заменяющих. Одновременно с этим в руках нещадно терзался ни в чем не повинный телефон — единственная вещь, найденная в кармане. Всё это никак не успокаивало, но брось я измерение гостиной шагами и манипуляции со смартфоном, неизвестно, какой выход нашли бы эмоции. — Поговори с ним, — в который раз обратилась я к Роджерсу, прекрасно зная, каким будет ответ. — Рейчел, Джеймс не ребенок, решение принято и принято осознано, от разговоров не будет толку. Мне жаль, — негромко добавил мужчина. — Ничего подобного, ты видел его, и мог убедить. Хотя бы объясниться по-человечески… — Ты же знала, что так могло случиться, риск был всегда, — не унимался Капитан, — он не поступил бы так, будь выбор. — А выбор был! — мой личный запас любезностей закончился, — набраться мужества и сказать мне лично! А вообще, есть и другой вариант, — прекратив хождение, я остановилась напротив Роджерса, — жить дальше, как бы наивно это ни звучало. Выход есть всегда, я…я не знаю, мы могли бы что-то придумать, вместе. Но он решил всё сам, и ты поддержал. Осознание того, что при наличии специфически-действенных навыков убеждения Стив просто отпустил друга, не давало покоя. Капитан не был бы Капитаном, сдайся так быстро, а, значит, есть то, о чем я не знаю, точнее его истинная роль в этой истории. — Он любит тебя, поэтому ушёл, чтобы не подвергать опасности, — миротворческое выражение лица мужчины начинало выводить меня из себя, и то, с каким спокойствием он воспринимал случившееся. — Бред, да мы вместе прожили больше, чем вы виделись с момента его возвращения! И я абсолютно уверена, что идея свалить куда подальше, при этом перечеркнув собственные планы на жизнь, образовалась не без твоей помощи. — Тебе нужно успокоиться, — Капитан смягчил тон, — я знаю, как это тяжело, когда мы не способны изменить ситуацию, и самое главное, как трудно потом оставаться наедине с этой мыслью о собственной беспомощности, но не всё подвластно контролю… — Что ты ему сказал? — вопрос заставил Роджерса прерваться на полу слове и поднять на меня глаза. Напряжение нарастало, поскольку он не хотел доводить дело до открытого конфликта, а я не могла молчать, видя, как «вдруг» резко сменилась тема. Только Ванда, скромно усевшаяся в кресло, смотрела на происходящее сквозь пелену собственных мыслей, не желая вмешиваться, да и был ли смысл. — Рейчел… — Что ты ему сказал?! — Так будет безопаснее. — Для кого? — вытягивание из Капитана по слову невероятно раздражало, а если учесть моё и без того разгоряченное состояние, то каждый раз мог стать последним. — Для вас обоих, — ответил мужчина, плотно сжав челюсти, от чего выражение его лица сменилось на крайне серьезное, и на переносице залегла глубокая складка от сдвинутых бровей. Если из выражения вычесть слагаемое, коим являюсь я, то остается Барнс и безопасность, необходимая и ему, следовательно, вот та самая «палка о двух концах». — Так что ты сказал? — повторяю в третий раз, чувствуя, что больше Стив уходить от ответа не может. — Ему лучше одному. Как и было. Так риск попасться наименьший, пока всё не уляжется. Я сказал, что это решение вернее. Слова врезались в сознание, словно это было почти физическое ранение. Мои догадки подтвердились, но услышать правду оказалось куда сложнее. Я целиком и полностью отрицала тот факт, что жить отшельником для Барнса — лучший и единственный выбор, просто потому что это не так. Если есть проблемы, то их нужно решать, и никто активисту-Роджерсу не запрещает, но он элементарно боится снова потерять друга, и перестраховывается на всякий случай. Уверена, что Джеймсу это далось крайне нелегко. Человека, стоящего на грани достаточно подтолкнуть, и не от него зависит, в какую сторону падать. Стив помог, как считал нужным, уберег дорого Баки от решения продолжить бороться за собственное «Я» с отбрасываемой тенью Зимнего Солдата. Спрятал его от жестокого мира, пообещав, наверное, горы свернуть, но избавиться от любых злостных посягательств на разум умершего в далеких сороковых Джеймса Барнса. Для него потеря Баки, парня, что был рядом столько лет, был братом, другом, боевым товарищем, это огромная незаживающая рана, которая теперь принадлежит и мне. Мы смотрим на одного и того же человека с совершенно разных сторон, каждый тянет одеяло на себя, но это ведь не дележ вещи. Я вижу в Джеймсе личность, готовую сражаться за себя и своё место в этом мире, приняв прошлое, Стив же лелеет мысли о вернувшемся «Баки», которому нужна защита, как компенсация того, что Роджерса не было рядом в трудное время, и что он не нашел его раньше, чтобы спасти. И в этой самой «компенсации» нуждается не столько Барнс, сколько сам Капитан, мучающийся от угрызений совести за страдавшего друга. Всему есть предел, состраданию, жалости, нытью. — Убедил его уйти, думаешь, что так будет лучше, что дважды поломанная жизнь должна отразиться каким-то чудесным образом хорошо? — Временно, Рейчел. — Ну что ж, тогда может, назовешь мне приблизительные сроки? День? Два? Год? Десять?! — Как только я всё… — А знаешь что, — я прервала его, пока мужчина не затянул долгую речь о благородности поступка, — заткнись, рыцарь в звездно-полосатых доспехах! Ты не представляешь, чем для Джеймса была эта жизнь, и как легко от всего отказаться, чтобы потом не было больнее терять. Человек слышит то, что он хочет слышать, и ты ему это сказал. И самое поганое то, что сейчас строишь из себя такого же мученика, переживающего «расставание». Вот только тебе известно, где он, куда пойдет, и что будет делать, потому что нихрена бы ты не отпустил Барнса, не просчитав всё на несколько ходов вперед! Вот откуда спокойствие. Мне же знать ничего не следует, так? Более того, и говорить с ним не стоит, а видеться и подавно, вдруг передумает? И вся система сломается, оставляя его без четко спланированной защиты Капитана Америки, хотя так ли она нужна? Ты же прекрасно понимаешь, что Баки, и он же чертов Зимний Солдат за себя постоит, и без чьей-либо помощи, поэтому так просто позволяешь уйти. Последние слова повисли в звенящей тишине, заполнившей комнату. Роджерс молчал, переваривая услышанное, а Ванда смотрела на меня широко открытыми глазами, явно не ожидавшая подобного проявления эмоций. Теперь, когда все карты открыты, не было смысла строить из себя верх интеллигентности и дружелюбия. Продолжение разговора, надо полагать, не состоится. Испарившееся раздражение оставило место другим чувствам, а их демонстрировать на публику я не собиралась. Пусть думают, что хотят, я человек и имею право на такую реакцию, когда теряю самое дорогое. Пробудившийся интроверт требовал одиночества, а точнее послать всех, и предаться размышлениям. Вернулось то состояние, которое я старательно в себе искореняла. Общество, знакомые, работа, — они требовали открытости для успешной социализации, искреннего желания к взаимодействиям и общению, но сейчас плевать. — Послушай, — раздался негромкий голос Максимофф. Поднявшись с места, она сделала пару шагов в мою сторону. — Не надо, ничего. Делать или говорить. Оставьте меня. Дважды просить не пришлось, уже через пару мгновений «гостей» в доме не было. Напоследок Стив упомянул что-то про мои вещи, которые он может привезти или просто выслать, скорее второе, ведь воспоминания от этой встречи еще долго будут всплывать в памяти. Ванда ушла, ничего не сказав, лишь бросив последний сочувствующий взгляд, а мне эти подачки не нужны. Постепенно накатывало чувство паники. Да, именно паники, от беспомощности, от невосполнимой утраты. Подступившая истерика боролась со злостью на весь белый свет и главное на саму себя за проявление слабости. Первое время я еще надеялась, что, одумавшись, Джеймс вернется.