Без тепла в руках слишком холодно...

Приняв утром душ, Родионова, замотавшись полотенцем, прошла на кухню.  — Какой аромат! Аня, ты волшебница! И что я буду без тебя делать?  — Садись. Блинчики и кофе, как заказывали! А пока тут не появится лицо мужского пола, я никуда не уеду. — твердо говорит Аня. Про вчерашний приход Соколовского она решает промолчать, зная, что скандала не избежать, если она расскажет весь разговор с Игорем, а врать не хотелось. — А оно появится? — Пытаясь узнать Викины планы.  — В планах пока нет. — Викино выражение лица «И не было. И не хочу об этом говорить»  — Как дела на работе? — Пытается прощупать почву её отношений с сослуживцами, вернее с одним из них.  — Все нормально! — Вика, с кружкой дымящегося кофе, уходит в комнату. Берёт телефон, открывает вчерашнее СМС Соколовского. «Опоздаешь значить. А за что простить?». В памяти снова всплывает тянущая боль внизу живота и боль в груди. И белый снег засыпающий могилу Королева. Вике становится холодно, ей кажется, что она сейчас прямо там, прикрытая одним полотенцем, с сырыми волосами. В том январе, когда надгробие все же поменяли, и она смогла по-настоящему проститься с Даней. Она глубоко набирает в грудь воздух и начинает набирать номер, его Вика выучила наизусть.  — Это Родионова. Вы просили докладывать о каждом шаге Соколовского… Нас направляли на вызов. Молодая женщина. Самоубийство. Способ такой же, как и у матери Соколовского. Как вел себя? Нервничал немного. Свидетели ничего конкретного пояснить не могут. … Да, были камеры, но запись испорчена. Ну, там маленький магазинчик, сами понимаете, техническое обслуживание почти не ведётся. Только от нас и узнали, что записей нет. Отпечатков, которые вывели бы на какие-то подозрения, нет. Нет, ничего нет. Вчера он после обеда только пришёл. Ничего подозрительного. … Мне надо время! Не могу ведь я так сразу, это может вызвать подозрения. Может быть, встретимся с вами? При личной встречи можно лучше понять, что вас интересует. Игорь не ошибся в Петрове. Начав работу, уже через день он позвонил ему, сообщив об интересной записи, касающейся Ильи Васильева.  — Я еле восстановил! Запись была удалена, и из корзины тоже. — Петров явно выпрашивает поощрение, думает Игорь. Они разговаривали в машине Игоря, он как маленький ребёнок, стал просить прокатиться без крыши. Погода позволяла, с утра светило солнце; последние, неожиданно начавшиеся теплые дни без дождя, воздух, чуть отдававший гарью и сухой травой — перед долгой зимой всем хотелось напитаться теплом, отдававшим грустью.  — На, держи. — Пачка денег шлепается на колени «компьютерного гения» Петров берет её и поднося к лицу вдыхает. — Смотри, не привыкни. — Ещё не хватало, чтобы он начал играть против него. Других таких в арсенале Соколовского не было. У него вообще сейчас не было людей, которым он мог доверять. Если даже Вика, но она не из-за денег, это он понимал. Эта новость железным заслоном, резко опустившимся с грохотом разделив их почти окончательно, но даже теперь он не чувствовал к ней никакого негатива, чему сам удивлялся. Как будто его мозг отказывался воспринимать эту информацию. И если бы сейчас она неожиданно появилась рядом, Игорь просто бы сказал ей: «Привет!» и был бы рад видеть. А если бы она спросила, он рассказал ей все свои мысли. Только мысли такого толка вряд ли заинтересуют Фишера.  — Игорь! — Петров выдернул его из размышлений. — Давай быстрей смотри! Мне на работу надо, я же новенький. Игорь, заподозрят еще. — Он открывает на коленях ноутбук и включает запись. В полутьме, освещённой только тусклой напольной лампой, медленной, крадущейся походкой по столу для совещаний в офисе Васильева идет женщина. Шпильки, светлое платье поблескивает маленькими перышками. Голые икры женщины сильно напряжены и взбухли, видимо из-за слишком высоких каблуков. Длинные светлые кудри блестят от большого количества лака. Женщина приседает в пол оборота, становится видно её лицо. Соколовский и Петров одновременно резко нагибаются к монитору, чуть не столкнувшись лбами.  — А-а! Это мужик! Мужик! — Петров несказанно рад. В это время трансвестит, выставив зад, встает, наклоняется и, не сгибая коленей, протягивает руку к сидящему кресле. Острые коленки в серых брюках чуть качаются, крутясь в кресле. Рука с длинными красными ногтями тянет за галстук сидящего, и тот поднимается к переодетому женщиной мужчине. Теперь уже отчетливо видно лицо Ильи Васильева. Он со страстью впивается в рот трансвестита, и они почти падают вместе обратно в кресло на колени почти самого главного человека в компании Соколовского.  — Вот чем у вас тут занимаются…  — Хочешь, познакомлю?  — Не-ет.Не надо. — уверенно говорит Петров, как будто не понимая, что это шутка.  — Так. Кто же ты? — В это время Васильев в порыве страсти, сдирает с плеча платье, с головы трансвестита падает парик, обнажая голову с рыжими волосами. Уткнувшись в шею любовника Васильев что-то булькая говорит.  — Надо понять, что он говорит. Немного повозясь с видео они выясняют, что любовника Васильева зовут Вадим Ирисов, который к тому же является актером модного театра, лауреатом там чего-то, любимцем женщин, и не только, как выясняется. По их разговору и поведению, если представить что мужчина это все-таки женщина, похоже, что Васильев питает к Вадиму самые нежные чувства. Соколовский начинает подозревать, чем Фишер может держать Васильева — он женат на дочери известного депутата и скандал с ТАКОЙ личной жизнью может выйти ему боком.  — Видео скинь мне на флешку. — Игорь достает из бардачка носитель, на котором записан разговор Фишера и Родионовой. — Видео с компа удали. — Привет, Илья. Разговор есть. Деликатный… — Игорю даже неудобно. Он садится на стул с краю, сцепляет руки, чуть опускает голову, собираясь с духом. При этом еле сдерживает улыбку. Не то что бы ему смешно, просто такого он не ожидал и даже не представляет с чего начать разговор. — В общем. — Игорь вставляет флешку в компьютер. — Сам смотри.  — У меня нет другого выхода Илья. Пораскинь мозгами, где ты хочешь быть в будущем, на этом же самом месте или на кладбище…вместе со своим Вадиком.  — Вот не говори, что быть на твоей стороне безопаснее. — Васильев стоит, отвернувшись от Игоря и чуть раскачиваясь на пятках, он явно нервничает, но у него нет другого выхода, как согласиться.  — Интересно, почему ты не сбежал? Уж мог бы, я уверен, обналичить приличную сумму, жениха в охапку и на Багамы… — Игорь не понимает, почему Васильев так рискуя, не пытался сбежать. Мозги у него есть. Хорошие финансисты везде нужны. А зная, сколько трупов было вокруг его бывшего босса, не имея прямого отношения к активам компаний, его здесь ничего не должно держать.  — Вадим не может уехать… Этот театр вся его жизнь! А Вадим моя жизнь, но тебе этого не понять. Вам никому не понять…таких, как я. Что ты будешь делать? — его больше интересует, что он, Игорь, будет делать с этой информацией.  — Мне все понятно — миром правят месть, любовь и деньги.! Важно только, что ставишь на первое место в этом списке. — Игорь смотрит в спину Васильеву и ему уже совсем не смешно. — В общем, ищи, где Фишер, и попробуй вспомнить, может вы с моим отцом о чем-нибудь разговаривали, что может натолкнуть меня на ответы. Может — Игорь обводит взглядом кабинет — где-нибудь какие-то документы завалялись.?  — Да ты ещё тогда все здесь перевернул! Игорь медленно встает из-за стола, результат разговора ему не очень нравится. «Надо подтолкнуть Васильева к действиям, только надо продумать, как.» По своей привычке Соколовский, получив импульс в виде информации, сразу рванул к Васильеву, не подумав.  — Игорь… — Илья решается что-то сказать. — Я присутствовал на убийстве Игнатьева.  — Что?  — Я видел, кто убил Игнатьева. Снайпер по приказу Фишера. Этого человека я не рассмотрел, да и честно, специально не смотрел на него. Фишер взял меня с собой, как соучастника. Или что бы предупредить… Что бы я боялся ещё сильнее. Но никогда, никому, в полиции ли, на суде, я этого не признаю. — Эти признанием Васильев дал понять Соколовскому, что он согласен быть «двойным агентом» Соколовский ехал в отделение, скорость его машины, как не странно, была слишком маленькой. Такой маленькой, что следовавшие за ним автомобили, периодически подавали сигнал. Клаксон бы раздавался беспрестанно, если бы не заметная машина Игоря, указывающая на непростого хозяина. Он не торопился, потому что не знал, что он скажет Родионовой, когда её увидит. Удастся ли ему скрыть свои подозрения. Хотя, какие подозрения? Запись явно показывает, что она не отказала на предложение Фишера. В голову ему лезла навязчивая мысль воспользоваться этой ситуацией. Пусть станет ему ближе. Насколько это возможно. Может, получит какую-нибудь нужную ему, Соколовскому, информацию для передачи Фишеру. «Надо подумать над этим». Подъезжая к отделению, Игорь одел очки.  — Привет! — Жека и Кузя пожимают Игорю руку, с интересом разглядывая его. Зайдя в помещение, Соколовский так и не снял очки.  — Бурная ночь была? — Жека знает, что от Игоря можно ожидать всего, чего угодно. — Ты не забыл, что мы после обеда договаривались к тестю моему на дачу ехать? С Викой я договорился, вроде… — Жека смотрит на Родионову, ожидая её реакции.  — Соколовский, ты работать собираешься вообще? На службу — только на обед теперь приезжать будешь? — Вика смотрит на Игоря, но в темные очки смотреть как-то «не очень» и взгляд её блуждает по его лицу, потом опускается на плечи, обтянутые темной рубашкой, грудь и уходит в сторону, она отворачивается.  — Здрасьте, Виктория Сергеевна. — Игорь провожает её взглядом сквозь темные стекла.  — Вика, мы будем в ….  — Я не хочу знать. — Спокойно.  — Как так, Виктория Сергеевна? Что скажете, если вас спросят, где младший лейтенант Соколовский Игорь? — он не может удержаться от язвительных замечаний. Хотя сам тут же жалеет о сказанном. «Надо извиниться. Надо просто поговорить.» — думает Игорь, отношения с ней, с тех пор как он вернулся в полицию с каждым днем портятся все больше и больше. «Как же ты будешь добывать мои секреты? Нам срочно надо помириться», но Вика выходит из кабинета.  — Хорошо вам, дача… — мечтательно говорит Кузьма.  — Ага… хорошо. Картошку копать едем! Потому что это «по-русски»! — почти с ненавистью говорит Аверьянов. — Черт бы его побрал! Олигарх, тоже мне… У олигарха огромный дом в стиле русской усадьбы с белыми колоннами. Среди аккуратно подстриженных деревьев и кустов, альпийских горок и, то тут, то там расставленных белых статуэток — кусты малины и смородины, парники и главная примета русского огорода — участок с картошкой.  — … все я больше не могу, спина отваливается. — резко наклонившись и держась за поясницу, почти стонет Соколовский. На Жеке одеты шорты и майка. На Игоре — закатанные брюки, рубашка расстегнута, рукава закатаны, на голове цветастый платок завязанный банданой. В пыли и поту «отпрыски» — переростки олигархов занимаются сельхозработами.  — Евгений! — Тесть Аверьянова в шортах-хаки и тельняшке, с дымящейся трубкой в руках стоит под навесом летней веранды. — Воды из колодца принеси…пожалуйста.  — Да! Хорошо. — Жеке на нравится повелительный тон отца его жены, но он смиряется с этим, ради хорошей, в общем то жизни.  — Пошли… — Жека бросает лопату — Бляха-муха… Мать-родина… Пыльная дорога пролегала вдоль скромных домиков. Друзья решили идти пешком, неся каждый по две большой бутыли под воду. В начале поселка дома были богатые, преимущественно с высокими заборами, защищавшими, как казалось их обеспеченным владельцам, нажитое добро. Уходя в глубь, домики становились поскромнее, и многое владельцы, жившие здесь уже много лет, несмотря выгодные предложения продать участки, не соглашались этого сделать. Кто-то из желания в будущем заработать больше, а кто-то из-за памяти, ведь прожив всю жизнь здесь, трудно бросить на старости лет насиженное место. На высокой, старой, с уже потрескавшейся корой берёзе проволокой прикреплен пыльный, обесцвеченный от солнца похоронный венок, синтетическая жесткая хвоя и поблекшие красные и белые цветы которого были переплетены с желтыми опавшими листьями. Над ним чёрно-белая фотография в рамке. Соколовский с Аверьяновым подошли ближе, что бы разглядеть. Молодая девушка, с прямой светлой челкой широко улыбалась, показывая ровные крупные зубы. Огромные светлые глаза смотрели из прошлого со спокойствием и какой-то безмятежностью. Этот проведенный когда-то ритуал скорби родственников или друзей молчаливым памятником напоминал всем проходящим мимо о том, как быстро и внезапно может закончиться жизнь, а может местные жители привыкли к этому соседству, она в отличие от остальных оставалась навсегда молодой и красивой. По дороге прихрамывая, шёл старик, по внешнему виду относился к той части жителей, которые упорно отказывались покидать место своей молодости. Приостановившись, он какое-то время молчал, но потом решил видимо завязать разговор с незнакомцами, подойдя поближе. Послышался тихий и трескучий голос старика.  — А я помню, как это было, хотя много лет прошло. Молодёжь на машине перевернулась, на всех не царапинки, а эта всмятку. Напились и за руль, что с них взять… Выдав эти сведения, мужчина развернулся и медленно пошёл своей дорогой. Жека с Игорем запыхавшиеся от непривычно тяжёлой работы и ноши в виде десятилитровых бутылей с водой, наконец-то притащили их к дому тестя Аверьянова. Они были в поту и пыли, Соколовский кроме того, по глупости был одет совсем в неподходящую для подобного экстрима одежду, и в брюках и модной рубашке, смотрелся как-то странно. Хотя одежда его уже потеряла свой презентабельный вид, и незнающий человек не определил бы в ней работу модного дизайнера. Рядом с тестем Аверьянова находилась какая-то женщина. Она размахивала руками и кричала истеричным голосом.  — Пропал! Пропал! Пропал мой Гоша!  — Муж? — Игорь, опустив сразу обе бутылки на землю, сразу понял, что женщина пришла обратиться за помощью.  — Гусь! — Женщина победно смотрела на Соколовского, как будто в её неожиданном ответе, заключена вся разгадка этого «преступления». Видя недоуменные взгляды мужа дочери и его друга, водочный король решил внести ясность.  — Это соседка моя, гусей разводит. Женщина перебивая, видя в его словах какою-то одной только ей понятную неточность:  — Не просто гусей! А декоративных. У меня и итальянские, и кубанские, и тулузские. А Гоша, моя гордость — курчавой породы. — Это ни о чем Игорю не говорило, можно было только догадываться.  — Фото гордости есть? — Соколовский думает, что гуся уж точно никто не фотографирует, а значить можно будет избавиться от расследования «преступления века» по соседский.  — Есть конечно. Вот смотрите. — Женщина достает телефон и показывает фотографии птиц. — Это не то, не то, вот он! Птица абсолютно белая, перья неестественно длинные и правда, как кудрявые. Лохматятся в разные стороны.  — Может его собаки съели. Собаки бездомные у вас тут есть? — Жека выдвигает свою версию. «Место преступления» — аккуратная поляна, на которой, неприятно покрикивая, ходят в перевалку, пестрые упитанные птицы, обнесена 2-х метровым железным забором из прутьев, на воротах внушительные замки. Игорь замечает свеже-присыпанную землю рядом с забором.  — Собаки обратно вроде не закапывают. — Пропажа гуся начинает действительно оформляться в преступление. У подкопа лежит перо колечком, дальше ещё одно. Идя по следам из перьев, друзья заходят в небольшую рощу. Между молодых берёз и осин в лучах садящегося солнца явно виден почти прозрачный дым. И запах тоже присутствует, так пахнет костер и ещё что-то, похожее на паленое. Пробираясь сквозь кустарники и деревья, по болотистым влажным кочкам и длинной траве в которой путаются ноги все наконец доходят до источника запаха. Женщина дико кричит, хватается за голову. У костра валяются белые перья, бледно-оранжевые перепончатые когтистые отрубленные лапы, голова птицы на длинной отрубленной где-то по середине шее с спёкшейся кровью у основания грубого среза с торчащей костью. «Преступление века» раскрыто — гуся украли и съели два бомжа. Бомжи характерного вида и запаха удивленно смотрят на нашу для них странную компанию. Игорь и Жека удивленно смотрят на бомжей. На костре чёрная грязная кастрюля булькает и через её края выплескивается, что-то мутное. Костер шипит и потрескивает. Один из бомжей, держа в руке кусок мяса с тонкой костью, другой тянется к черному плотно набитому пакету, с торчащим от туда тряпьем, и подтягивает его к себе, как будто боится, что эти люди могут посягнуть на его добро. Второй бездомный оказывается женщиной неопределённого возраста и вида. Только её глаза с длинными ресницами выдают в ней представительницу слабого пола.  — Костя… — Бомжиха обращается к своему другу, ища у него моральной поддержки, и медленно пересаживается к нему поближе. Наконец они оказываются рядом и Костя-бомж приобнимает свою подругу рукой с зажатой в ней птицей. Они сидят вдвоем за клубами пара их варева и дыма костра, в окружении разбросанных пустых бутылок, каких-то бумажек и перьев, и ждут своей участи. Женщина-потерпевшая не свода с них глаз торопливо поднимает прямо голыми руками лапы, голову гуся и прижимает к своей груди.  — Уходим.Уходим мы. — Соколовский спиной отходит от этой «семейной идиллии», попутно хватая за руку Жеку и увлекая его за собой. Когда семья почти скрывается из виду, Игоря начинает тошнить, он кашляет и тяжело дышит. Но справляется и смотря в осеннее небо с серыми тучами наплывшими к вечеру, думает о том, что все имеют свое право на счастье. Выбравшись из рощи, отряхнув себя прилипшие веточки и листья, Игорю вспоминается Вика, он машинально ощупывает свои карманы в поисках телефона, но телефон оставлен в машине, да и он все равно не стал бы звонить. Как часто бывает, открыв её номер с надписью «Родионова», он смотрит на него и не решившись, никуда не звонит. Оказавшись в совсем непривычной для себя обстановке — лес, гуси, бомжи, ему вдруг остро захотелось именно сейчас прикоснуться к руке Родионовой, ощутить тепло её кожи. Тоска какая-то. Женщина-любительница птиц, всхлипывая, прижав к себе птичьи останки широко шагая, направляется к своему дому. Останавливается, оборачивается и трагическим голосом, не предполагающим возражения, произносит:  — Приходите через час. Поминки. Дубовый стол, заставлен главными образцами отечественной кухни — огурцы, помидоры — свежие и соленые, в большом блюде дымятся горячие пельмени, ваза с яблоками с красными блестящими боками.  — Вот что такое водка? Ректификат и вода. Но какой ректификат? И какая вода? В этом весь секрет! — «водочный король» не хочет рассказывать всех секретов производства. Лицо его раскраснелось, но он, видимо, может выпить немерено, и голос его четкий и кажется даже трезвым. — Давай ещё по одной, Женя. Игорь! Будешь? Будешь! — Соколовский уже совсем закосел, и подперев голову кулаком, сидя за столом, периодически засыпает и его локоть соскальзывает с опоры стола. «Ой!» — опять чуть не свалился.  — Меня Нинель домой…не пустит! — Жека пытается отказаться от явно лишней рюмки, при этом не договоря фразу до конца, берёт её и выпивает одним махом. Морщится, водка явно не из люксовых запасов тестя. — Ночью за окном метель, метель, Белый беспокойный снег. Ты живешь за тридевять земель, Ты не вспоминаешь обо мне. Знаю я — ни строчки не придет, Память больше не нужна. По ночному городу бредет Тишина… Ты меня не ждешь давным-давно, Нет к тебе путей-дорог. Счастье у людей всего одно, Только я его не уберег. Ночью мне покоя не дает Горькая моя вина. Ночью за окном звенит, поет Тишина… Тесть пытается петь, хотя это больше похоже на просто декламацию стихов, пропевает отдельные слова, делая ударения на словах невпопад. Жека подпевать даже не пытается. Просто шепчет что-то губами. Игорь просыпается от этих песнопений и, еле встав на пошатывающих ногах, направляется к своей машине. Крыша кабриолета открыта, уже почти темно. Он садится в машину и снова прослушивает запись с флешки — разговор Родионовой и Фишера. А потом снова и снова, пытаясь что-то понять своим затуманенным алкоголем мозгом. « Запись не сначала и не до конца, значит было, что скрывать. Что-то что изменило бы его мнение, представило все бы в другом свете». Начался дождь, все сильней и сильней. Крыша кабриолета закрылась, заперев Игоря в ограниченном пространстве автомобиля, наедине со своими мыслями.