Что чувствует сталь

Сделай шаг вперёд, Не бойся того, что уже неизбежно. Этой чёрной водой Твоё спящее сердце затопит нежно.

Тусклое солнце прячется за сгущающими тучами, которые тяжким грузом нависают над сердцами горожан. Многие торопятся побыстрее спрятаться в тёплых зданиях, укрыться от кусающегося ветра, но только не двое потерявшихся во времени людей. Брести, прикрыв веки и уперев их в серый асфальт, или возвысить в небо — неважно, когда на душе тяжело, что некуда деться. Хаиль слепо следует за Чонгуком, ведь он чуть впереди тяжко перебирает длинными ногами в увесистых сапогах и сам не знает, куда двигается. Ему кажется, он стоит на месте. Мимо проходящие девушки восторженно распахивают глазки и совершенно забывают о срочных делах или о том, что их дорогие укладки непогода треплет, а у О в груди лишь одно желание жжётся: схватить юношу за руку и закрыть от всех чужих. Только оставьте его в покое. Один день. Только один день, чтобы привести чувства в порядок. Достаточно ли? Длинная улица с бесконечным количеством магазинчиков тянется далеко-далеко — до горизонта. Дорога никуда и в никуда. У Чонгука на щеке царапина с размазанной кровью и грязью по скуле, и девушка невероятно устала глотать комки отчаяния, застревающие где-то на уровне бронхов. — Эй, давай зайдём сюда? — говорит она, аккуратно касаясь сильно напряжённого плеча. Они болтались по городу несколько часов, полной грудью вдыхали свежий воздух и молчали. Уютно так. Как старые друзья. Ноги устали, как и сердце, что еле-еле грохочет по рёбрам, но расставаться сейчас и идти по домам — нет. Привязаться к друг другу толстыми неподъёмными цепями? Да. Да, чёрт возьми! Чонгук непонятливо взирает на вывеску какого-то частного кинотеатра, пока девушка тащит его через крутящиеся стеклянные двери. На затонированных окнах висят плакаты незнакомых старых фильмов, целующаяся парочка в фетровых шляпах. Чон практически врезается лбом в косяк. — Смотри, там уборная, — кивок головы в сторону, и девушка тычет пальцем в свою пухлую щёчку. — Тебе нужно умыться. Чонгук на автомате трогает лицо и ощущает под пальцами лёгкую пульсацию. Наверняка, если бы он в полной мере мог чувствовать, то это было бы довольно болезненно. Он молча разворачивается и уходит, скрываясь за тёмной глянцевой дверью, напоминая больше смущённого ребёнка, нежели дерзкого бедбоя, готового размазать кого-то по стеночке. — Какой послушный, — расплывается Хаиль в мягкой улыбке, и все внутренности вмиг наполняются доселе неизвестной нежностью, которая щекотливыми иголочками впивается в затылок и расходится вниз по позвоночнику. О неторопливым шагом проходит мимо небольшого кафе, выполненного в стиле южного запада и с вывешенными на стенке ковбойскими шляпами. Из колонок доносится приятный для ушей и весёлый кантри, но выпустив из лёгких накопившийся воздух, девушка проходит дальше к кассам. Она разглядывает мелькающие на экранах кадры, и это так прекрасно, будто Хаиль пришла сюда на романтическое свидание с самым любимым человеком на всём белом свете. Какие глупости. Девушка роется в сумке и, выудив оттуда розовый кошелёк, достаёт из потайного отдела дурацкий пластырь с огурчиками. Закусив верхнюю губу и подумав ещё немного, покупает и два билета на ближайший сеанс. В карих глазах отражается трейлер, где со всех сторон раздаются взрывы, а посреди площади незнакомого города, обнявшись, сидит молодая пара, что держится друг за друга так, будто это единственное важное в их жизни. Экшн. Чонгуку должно понравиться? Справа падает тень, и Хаиль поворачивается на подошедшего: Чон тоже смотрит на экран и, нахмурившись, поджимает губы. — Вот, — девушка неуверенно протягивает парню маленький прямоугольничек, при этом застенчиво опустив взгляд, и поднимает его только тогда, когда Гук оборачивается полным корпусом и спрашивает: — Что это? Удивление. Хаиль водит взглядом по идеально гладкой коже юноши и не находит ни одного несовершенства — ни царапины, ни покраснения. Она неловко прячет пластырь в кулаке и приподнимает уже другую руку: — Билеты. Сходишь со мной на фильм? В зале темно, в глазах темно, пятна расплываются, и душно до невозможности, а всё это одно большое кресло на двоих, где плечи соприкасаются до того тесно, что Хаиль даже дышать не хочется. Она не знает, почему с ней это происходит, у неё всего лишь жалость к этому потерянному щеночку, но что-то творится с её сердцем. Кадры. Кадры. Кадры. Что-то десятилетней давности — мини-апокалипсис никчёмных душ, война и сплошные смерти вокруг в мире, где двое хотят просто любить. Пытаясь зацепиться за реальность и не потонуть в собственном бешеном сердцебиении, девушка ловит жёлто-красные отсветы на лице Чонгука. Чонгуку не нравится, он напряжённо наблюдает, как на огромном экране подрывают здание, а молодая влюблённая пара жмётся к стенам, пытаясь выбраться из сплошного ада: мужчина закрывает женщину грудью от пуль, но тот не хочет погибать — не здесь, когда держит в руках свой смысл жизни. — Не отпускай меня. Держи до последнего, — шепчет женщина, глотая беззвучные слёзы. Чонгук резко вздрагивает и с силой жмурится, а его губы начинают дрожать. Вдох. Выдох такой рваный, что Хаиль пугается, не понимая происходящего, но юноша не в состоянии справиться с этим: он дёргается от каждого доносящегося звука выстрела или взрыва, вдавливается в мягкую спинку сиденья и мечтает раствориться в следующую же секунду. Не растворяется. В следующую секунду тёплая ладонь накрывает его дрожащие ледяные пальцы, от ощущения которой юноша забывает, что значит дышать. Он цепляется за неё, как за спасательный трос, как мужчина за женщину в том трейлере. Как за свой смысл жизни? — Чонгук? — испуганно зовёт О, выводя побледневшего сокурсника из темноты кинозала. Что же случилось с тобой, раз так реагируешь на вроде бы простые слова? — Прости меня, Чонгук. Это из-за меня. Их пальцы до сих пор переплетены, и девушка с болью в груди смотрит, как юноша медленно размыкает свои и прячет руки в карманах куртки. — Дождь пошёл, — говорит, топя в зрачках отражение скатывающихся по стеклу холодных капель. Неровные дорожки срываются вниз и собираются в необъятные мутные лужи, взбаламученные забегающими в помещение ногами. — Я живу здесь недалеко. Пойдём, — не терпящим возражений тоном. Он всё еще помнил о тех мужчинах в чёрном — охотниках. Да, Чонгук сам виноват, с незнания тыкая по кнопкам и паля своё местонахождение, но он не собирается подставлять себя еще больше. Он не может взять и убить ее, причины того сам не до конца понимая, но и не может выпустить эту девушку из виду. Они теперь слишком крепко связаны. Замечая, что Хаиль не двигается с места, Чон оборачивается и глядит прямо в пасмурные глаза: — Ты ведь понимаешь, что уже так просто не выберешься из этого дерьма?   Живой, — почему-то недоговаривает он. «Верно. Я слишком повязла. С головой. В тебе».

◊ ◊ ◊

Она идет не потому, что заставили, а потому что сама не захотела оставлять Чонгука. Сложный слишком день, чтобы оставаться одному. Но стоит в поле зрения появиться полуразрушенному дому с протекающей крышей, как это уже не кажется такой хорошей идеей. Чонгук без помощи ключа открывает тяжёлые двери в конце тёмного коридора и пропускает девушку вперёд. Полы скрипят неприятным тягучим стоном, заставляя Ха нервно дёрнуться и замереть посреди кромешной тьмы: глаз выколи — ничего не видно. И пока та пребывает в полнейшей прострации, Чон спокойно проходит вглубь гостиной и шумно дёргает за верёвочку старого выцветшего торшера. Тусклый жёлтый свет заливает небольшую комнату, рождая вытянутые неприятные тени от покорёженной временем мебели. Хаиль оглядывает скромное убранство и ужасается от таких условий: здесь же невозможно жить — в ноздри забивается плотный запах сырости, а цветастые бежево-коричневые обои в некоторых местах отклеились, грозясь и вовсе отвалиться и скрутиться обратно рулонами на полу; окна предусмотрительно занавешены длинными шторами, не пуская в квартиру серость вечера. Холодно. Неимоверно холодно. Девушка мнётся на пороге хлюпая водичкой, набранной в ботинки. Длинные волосы сосульками прилипли к щекам, а с самых кончиков вниз срываются кристальные капельки, обречённо разбиваясь о шершавое покрытие пола. Чонгук сам выглядит не лучше, взмокшим воробушком глядит из-под влажной отросшей чёлки и стягивает с плеч насквозь промокшую куртку. — Не хочешь поговорить? — тихо спрашивает Хаиль, волнительно сжимая лямку сумки и хмуря брови. Чонгук неожиданно громко чихает, и этим заставляет стены затрястись и стёкла зазвенеть. О взвизгивает, а после истерично смеётся. Да что это с ней? — Так и будешь стоять? — Чонгук шмыгает носом и кивает куда-то в сторону. Не нужны ему никакие разговоры, возрождающие в памяти картинки воспоминаний. После того как он открыл глаза в непонятной белой комнате, Чонгуку каждый божий день твердили — вколачивали в сознание, — не нужно забивать голову ненужной ерундой, разум человека должен быть идеально чист, мыслить только в это мгновение, действовать только в данной ситуации, а про душевные разговоры Чон и знать не знал. Но рядом с Чимином ему это и не нужно было: они чувствовали друг друга каждой своей порой и были зависимы друг от друга, словно единое существо. Тот фильм, что он увидел чуть ранее, будто выбил Чонгука из собственного тела. Потеряв своего связующего, он будто по собственному желанию открытой грудью встал под обстрел. Чимин — его единственное слабое место, и по раздельности они погибают. Это как отрезать половину своего тела и дать горячей крови медленно и беспрепятственно вытекать из тебя. Убивать тебя. Ища Чимина, Чонгук переживает больше не за него, а за свою жизнь. Немного подумав и ради уважения снимая сапожки, Хаиль делает шаг вперёд. Мокрые носочки оставляют следы, но они не сравнятся с разводами от Чонгука, который, как ни в чём не бывало, проходит в уличной обуви. Замявшись, девушка сбрасывает с себя и сырой плащ, откладывая его на спинку дивана к чонгуковской куртке, снимает и вымокший свитер, который, кажется, уже не спасти. Лёгкая блузка неприятно прилипает и холодит кожу, делаясь прозрачной и смущая О, хоть и юноша не смотрит на неё вовсе — полнейшее равнодушие к её непристойному внешнему виду. Это даже немного обижает. — Я могу попросить у тебя во что-нибудь переодеться? Здесь очень холодно в мокром. Севший на диван Чонгук застывает: плечи стягивают невидимые металлические кольца, а спина под их тяжестью горбится — у него впервые спрашивают разрешения. Ему не приказывают, а спрашивают? Густые чёрные брови сами собой тянутся вверх от удивления, Чонгук неуверенно пожимает плечами, мол делай, что хочешь, и принимается из рюкзака доставать тетради и свой новенький нетбук. — Вещи в комоде, — бросает парень, кивая в сторону прикрытой двери из светлого дерева, вероятно, ведущей в спальню. Окей, гостеприимства ему не занимать. Без лишних вопросов, Хаиль ныряет в указанную комнату и первым делом в кромешном мраке распахивает шторы, открывая вид на полуголого мужика без верха, высунувшегося в форточку и выпускающего сигаретный дым в воздух. Шторы тут же задвигаются обратно. — Теперь понятна эта любовь к потёмкам, — бурчит под нос девушка, выковыривая из кармана джинс смартфон. Подсвечивая себе им, она принимается шарить руками по стене ища выключатель, и как только пространство заливает неприятный блеклый свет, Хаиль двигается к обклеенному наклейками комоду. Сходу распахивая ящик и в ужасе расширяя глаза, девушка с шумом задвигает его обратно — да так, что сам комод покачивается и чуть не разваливается к чертям. — Ну что за? — вскрикивает девчонка, прижимая ладони к лицу и истерично прыгая на месте. Услышав шум, Чонгук срывается с места и с бешено колотящимся сердцем залетает в комнату. В голове взрываются ужасные мысли о том, что охотники забрались в его обитель и схватили девчонку, но эта закричавшая девчонка только стыдливо прячет лицо и хныкает. — Ты чего кричишь? — не понимает парень, складывая руки на груди. — Какой идиот будет класть труселя в верхний ящик? — взвизгивает Хаиль. — Только ты, Чонгук! Спанч-боб и железный человек? Серьёзно? Скрипнув зубами, Чон сам достает университетскую спортивную форму и всучивает девушке. Да что она только творит? Рядом с ней всё тело постоянно в напряжении, невозможно лишний раз вдох сделать. Пробормотав благодарность, Ха поскорее скрывается в ванной. Брезгливо морщась от разросшейся между пожелтевшими плитками плесени, она быстро скидывает с себя одежду и тонет в огромного размера футболке, но когда тянется за шортами, взгляд падает на длинный шов поперёк груди, спускающийся к самому низу. Сердце к самому низу. С алых щёк краска сходит, а кипящая кровь в жилах стынет и превращается в лёд — царапает по горлу. — Минсу… — крошится где-то на выдохе. Минсу. Это его форма. Хаиль собственноручно зашивала чёрно-оранжевую ткань в перерыве дружеского футбольного матча между университетами. Одногруппнику тогда здорово перепало, не оставлять же его было в беде. Он не мог закончить игру с голым торсом. Руки начинают дрожать, сжимая в кулаки футболку, а в памяти проносятся жуткие картинки убийства, искорёженное тело и залитый кровью пол. Не помня себя от ужаса, Хаиль выбегает из давящих стен ванной и на ватных ногах влетает в гостиную. Ошарашенным взглядом она впивается в тёмный затылок сидящего на полу Чонгука и истошно кричит: — Кто ты? Кто ты такой, чёрт возьми? — корёжит стены выкриком. — Это ты убил Минсу? Юноша отрывается от созерцания синеющего экрана и ловко поднимается с места. Его взгляд пронизывающий и властный, он подходит ближе и смотрит прямо вглубь, но секунда в её омуте бушующей грозы — и он не в силах побороть это. Он смиренно опускает взгляд в пол. Жертва? Да кто из них еще жертва? Чонгук молит богов, чтобы эта девушка его убила так же, как и он этого неповинного парнишку. Уничтожила и стёрла с лица земли. Чонгуку настолько пусто, что его уже словно и нет вовсе. Уничтожать никчёмных людей правильно — так ему говорили. Но тогда почему Хаиль смотрит с таким осуждением? — Я солдат, — тихо, но уверенно произносит Чон, поднимая на девушку глаза. — Сбежавший солдат. Хаиль хмурится и старается дышать глубже, унимая поднявшуюся истерику, чтобы мыслить здраво. — А Минсу что не так сделал? — срывающимся голосом вопрошает О. Ей не нужно утверждение Чонгука для того, чтобы знать — это он убийца. Прочитала между строк, по блуждающим теням в бездонных зрачках. Она просто знает. — Ничего не сделал. Так же как и ты. Девушка вздрагивает и испуганно делает шаг назад. — Я не понимаю, — на выдохе. Чонгук настигает словно тяжёлая предгрозовая туча, он медлителен в своих движениях — просто шаг вперёд, просто его рука слишком неожиданно на сонной артерии, а большой палец вдавливается в хрупкую ключицу. — Я бы мог убить тебя и остаться безнаказанным, — шёпотом. Влажное дыхание на бледной щеке. Чонгук слишком тяжело дышит. — Но не вижу в этом смысла. Уже ни в чём не вижу. Сердечная мышца булькает в груди, будто раздуваясь и лопаясь. Юноша резко втягивает в лёгкие воздух. Больно. Хаиль замечает небольшое замешательство в лице напротив, и ей больше не страшно. Сбежавший солдат. — Всё, что ты делаешь… Это так важно? Минсу узнал то, о чём я не смогла? Парень медленно ведёт подбородком в отрицании, почему-то в голове пониженный женский голос начинает смазываться. Вдох-выдох, и ещё один. Кислород отказывается насыщать органы, что-то не так, Чонгук будто захлёбывается. — Я один из тех, кто создан для убийств. Но я неудавшийся эксперимент, — хрипит Чон. Гук снова заглядывает Хаиль в глаза: сейчас он настолько близко, что расстояние позволяет только смотреть в глаза по очереди — сначала в один, потом в другой. Он пронзает своей опустошённостью, и в глубинах, как начавшаяся без объявления война, взрывается страх. И невероятная безграничная боль. Чонгук падает на пол, ударяется спиной о заднюю часть дивана и воет, хватаясь за сердце. Началось. Началось то, что он боялся больше всего. Совсем не вовремя и не совсем перед тем человеком, но хотя бы не умрёт, как какая-нибудь подзаборная шавка. Не погибнет в одиночестве. Остолбеневшая Хаиль шокировано распахивает ресницы и в секунды забывает всё, о чём только что говорил Чон. Она словно через туман зреет, как юноша хлопает глазами, вглядываясь куда-то в пустоту. Слышится фантомный хруст костей, Чонгук сгибается пополам, прячет голову меж колен и шепчет только: — Нет. Нет. Нет. Много-много раз. Он цепляется пальцами за ковёр, за волосы, за всё, до чего дотянется, лишь бы прекратилось это опустошение и вырывание чего-то из самой груди. И всё это не физическая боль. Душевная агония. Горение. — Что… что такое? — подрывается девушка, падая на колени рядом с трясущемся комком. — Что-то болит? Скорая нужна? Острие в грудную клетку нужно. Чонгук размыкает слипшиеся ресницы, с него пот льёт ручьём, а Чон всё, что может чувствовать, так это Чимина. Ведь это он взвывает, погружённый в жидкую лаву, заживо и безвозвратно сгорая. Чонгук качает головой как ошалелый. — Не успел. — Скрипучий вздох. — Не успел. Хаиль в панике озирается по сторонам и вспоминает, что телефон оставила в ванной. — Я сейчас, — говорит девушка и кидается в сторону. Но не дают ей выполнить задуманное и спасти умирающего человека: схваченная за запястье, Хаиль падает обратно, но уже не на пол, а на крепкие мужские ноги, и девушку совсем не заботит задравшаяся футболка, под которой кроме нижнего белья и нет ничего, когда в нее впивается настолько безумный и напуганный взгляд. Чонгук с силой впечатывает её в свою грудную клетку и стискивает плечи так крепко, будто стараясь их в пыль раскрошить. Вдруг легче станет? Раньше, когда Чимину было слишком больно и омерзительно, то плавясь от кипяточных слёз, он жался к Чонгуку. Обнимал Чонгука и просил не отстраняться, пока сам этого не делал, расслабляясь и проваливаясь в беспокойный сон. Вот и Чон решился на последнее, что может вытащить его из вязкой тьмы, поражающей его клетки. Хаиль сама начинает дрожать в такт ознобу парня, ей становится плевать, что Гук может раздавить её в стальных объятьях. Хаиль обнимает в ответ, утешающе ведёт ладонью по взмокшей футболке и утыкается холодным носом в не менее ледяную шею. Он угрожал ей, а она всё равно не могла покинуть. Он убил человека, а она всё равно продолжала сжимать его тело, удерживая на плаву. Коленями. Руками. Он обмякает и перестаёт дрожать, дышать, а она будто свою собственную душу теряет. У Хаиль нервы дёргаются, словно расстроенные струны играют. Подрагивающими пальцами она обхватывает лицо юноши, и у него от её мягких подушечек кожу колит словно иголками. — Посмотри на меня. Посмотри. Чонгук едва приподнимает веки, глаза подёрнуты поволокой, и они уже не видят. Слепо. Куда-то сквозь. Одна. Две. Три. Секунды. Глаза снова закрываются, и он роняет свое тяжёлое тело на плечи тоненькой Хаиль. Для кого-то — облегчение. Для кого-то — с треском рухнувшее небо.