Мой Господин

С тех пор время тянулось монотонно. День сменялся ночью, а ночь сменялась днём. Как круговорот в природе, без каких-либо сбоев. Я не следил ни за днём недели, ни за числом. Зачем?... Если моей задачей было лишь в нужное время приходить в столовую и в полном молчании ужинать с Господином. Иногда это молчание нарушалось незначительными репликами, а по вечерам мы проводили время в гостиной. Я читал ему вслух книги, а он в редких случаях давал мне уроки фортепьяно. Это бывало так редко, что эти вечера считались для меня чуть ли не праздниками. И я с упованием, скрытым за маской безразличия, ждал, когда же он предложит пройти в гостиную. Для чего меня купил Сынхён, я не знал, а спрашивать не решался. Иногда лучше неведение, чем голая правда. Но в моём случае я боялся любого ответа. Поэтому просто наслаждался его присутствием, в глубине души понимая, что Сынхён становится моей привычкой, я молчал. Но в одно утро всё пошло не так. С самого пробуждения я был в скверном расположение духа, а чувство чего-то надвигающегося, как грозовая туча в солнечный день, не давало мне покоя. До самого завтрака я не мог себя ничем занять и просто измерял комнату, убивая время бессмысленным хождением. Почему-то мне было необходимо увидеться с Сынхёном, почувствовать на себе пристальный взгляд его карих глаз, в которых я тонул каждый раз, стоило мне в них заглянуть, услышать его мягкий, с хрипотцой, голос и убедиться, что он рядом и не важно, что нас разделял этот чёртов длинный стол. Когда стрелка медленно подошла к отметке девять, я бегом, чуть ли не спотыкаясь на ровном месте, спустился в холл и подошёл к дверям, ведущим в столовую. Выровняв дыхание и глубоко вздохнув, я кончиками пальцев поправил чёлку, что уже лезла мне в глаза, и взялся за ручку двери. На моё удивление, привычные звуки пианино, что звучали каждый раз, когда мы трапезничали, не раздавались по комнате, создавая очередную красивую мелодию. На их месте была звенящая тишина, которую я так ненавидел. На том месте, где всегда сидел Сынхён, никого не было, а стол был накрыт только на одну персону. Удивлённый тем, что я стою в столовой один, я ещё раз осмотрелся и увидел, как из кухни вышла прислуга. Она низко поклонилась мне и, не поднимая головы, пролепетала: - Вы можете не ждать Господина, сегодня он не придёт. - Что? – я не мог поверить в услышанное. Мой Господин, Сынхён, который никогда не опаздывал и приходил ко мне, как на работу, не пришёл. Это было неслыханно. Сердце неприятно защемило, чувство беспокойства возросло. – С ним что-то случилось? – с губ слетел мучивший меня вопрос, который я бы не произнёс вслух, если бы хорошенько не обдумал. Прислуга не могла не заметить беспокойство в моём голосе. Она с непонятной мне жалостью посмотрела мне в глаза. - Нет, с ним всё в порядке, - коротко ответила она. - Тогда почему он не завтракает со мной? – не унимался я. - Вы не поняли, Господин сегодня вообще не придёт, - она низко поклонилась и со словами, что её ждут ещё дела, вышла из столовой, оставив меня одного в полной тишине. С грустью посмотрев на место Сынхёна, я стремглав вышел из столовой, оставляя за собой нетронутый завтрак. Аппетита не было, как и настроения. Этот день был до смерти длинным и скучным. Я пытался читать, но мысли о Сынхёне не отпускали меня. Они, как разозлённые пчёлы, жужжали в моей голове, запутываясь в непонятный ком. Музыка не помогала, а только усиливала тоску по нему. Воспоминания наших вечеров, его взгляд, прикосновения губ, которые вызывали приятную дрожь во всём теле, его голос – всё это болью отдавалось в сердце, хотя я не видел его всего лишь день. Осознание той привязанности, которая возникла у меня к этому человеку, пугало. Но несмотря на то, что прислуга предупредила меня о том, что Сынхён не придёт, я в глубине души надеялся на чудо, то и дело подходя к лестнице, перегибаясь через перила и всматриваясь в парадную дверь. Но чудо не произошло, и с этой маленькой надеждой я лёг спать. Сна не было. Я ворочался в кровати, то и дело думая о Сынхёне. Постель казалась холодной и чужой, а в серебристом свете луны, что смотрела во французское окно, напоминала мне одиночество, которое я испытывал в те дни, когда был в Утопии. Ночная тишина давила, даже тиканья часов не было слышно. Казалось, что в мире не осталось никого, и только я один лежал в смятой кровати и невидящим взглядом смотрел в потолок. Послышался тихий скрип дверей, а потом звук приглушённых неуверенных шагов. Сердце учащённо затрепетало, как маленькая колибри в клетке. Было глупо бояться, что это какой-нибудь насильник, но в глухую ночь, когда вокруг тебя никого нет, а комната устрашает своими размерами, ещё и не такое в голову придёт. Я резко вскочил в кровати и облегчённо выдохнул, увидев в холодном свете луны Сынхёна. - Господин, - выдохнул я, сжимая одеяло от волнения. Впервые мы были наедине так поздно, а таинственные чары ночи делали обстановку более интимной и сближали нас. Сынхён слабо улыбнулся. Его тёмные глаза от света луны казались грустными, в них была глубокая тоска. Он осторожно присел на край кровати. - Прошу, не называй меня так, - прошептал он, притягивая меня за плечи и крепко обнимая, утыкаясь лицом в шею. Опешив от его слов, я на секунду замер, удивлённо распахнув глаза, а потом медленно опустил свои руки ему на спину, заключая в объятья и прижимая к себе. Моя голова покоилась на его плече, и я вдыхал его запах парфюма, смешанный с алкоголем. - Да, мо… - на мгновение я запнулся, а потом тихо, словно пробуя на вкус, как звучит его имя в моих устах, произнёс: - Сынхён. - Можно сегодня я останусь у тебя? – неуверенно прошептал он, не выпуская меня из крепких объятий, а ещё больше сжимая моё тело. Я лишь несильно кивнул в ответ, желая как можно дольше оставаться в такой позе. Его близость дурманила, заставляя все мысли разбредаться в разные стороны, оставляя в голове пустоту. Чудо, которое я весь день ждал, сбылось, и теперь я боялся одного: расцепив объятья, он исчезнет. Но он не исчез. Выбравшись из моих объятий, он неторопливо, словно соблазняя меня, расстегнул рубашку, сбросил её на пол, оголяя свой чуть накачанный пресс, расстегнул штаны и, оставив их на полу, забрался ко мне под одеяло. Как только он накрыл нас, он притянул меня к себе и носом зарылся в мои волосы, обнимая одной рукой за талию, а вторую подложив под мою голову как подушку. Я чувствовал его горячую кожу через ткань ночной сорочки и искренне проклинал себя за то, что надел её сегодня. Она мешала нам быть ещё ближе, словно невидимый барьер. Но тепло, что излучал Сынхён, усыпляло меня. Наконец-таки я почувствовал, что нужен кому-то, что не одинок. И хотя он не сказал, что скучал по мне, в его движениях и поведении чувствовалась тоска. Обдумывая свои чувства, наслаждаясь его собственнической хваткой, что сгребла меня в его объятья, я постепенно проваливался в сон, не желая, чтобы утро так быстро приходило. Разбудили меня яркие лучи солнца, которые стали для меня привычны, и какая-то тяжесть на бёдрах. Я с недовольством потёр глаза и осмотрелся. Сынхён, распластавшись по всей кровати, забросил на меня свои ноги. Поза весьма неудобная, но это меня не волновало, я наслаждался тем, что он был рядом. Осторожно перевернувшись на другой бок, так, чтобы было лучше видно Сынхёна, я стал его жадно осматривать, запоминая каждый миллиметр его тела. Его грудь спокойно то опускалась, то поднималась, а рот был слегка приоткрыт. Сейчас он походил не на харизматичного парня, готового совратить всё и всех, а на маленького миленького ребёнка, которого хотелось потискать. - Кто-то, вижу, у нас жаворонок, - хриплым после сна голосом произнёс Сынхён и несильно улыбнулся уголками губ. - Кто-то сам сделал меня таким, - и хотя он не видел меня, я искренне ему улыбнулся, подпирая одной рукой голову и нависая над ним. - Может, полежим ещё немного, - его рука заботливо легла мне на шею, отчего я подумал, что он меня поцелует, и поэтому блаженно прикрыл глаза и вытянул губы в трубочку. Но вместо этого, он притянул меня к своей груди и заключил в объятья, сцепляя пальцы на моей спине в замок. – Вот так. На какой-то момент меня постигло разочарование, но оно было так мимолётно, что я не успел ощутить всю горечь этого чувства. Я обнял его в ответ и несильно потёрся щекой о его грудь, наслаждаясь соприкосновением с кожей. Было так тепло и уютно в его объятьях, что даже не было желания выбраться из постели и идти завтракать. - Я не хочу ещё раз упускать наш общий завтрак, - тихо пробурчал я, довольно улыбаясь. - Тогда у нас есть время, чтобы помыться, – воодушевлённо произнёс он и выкарабкался из моих объятий. Я чувствовал себя маленьким ребёнком, которого отнимают у матери. С обидой и грустью я смотрел на то, как он садится спиной ко мне, натягивает штаны и застёгивает их. Все его движения были неторопливыми. В горле встал неприятный ком, а в носу защипало. Значит сказке конец, теперь пришло время встретить реальность, в которой нас будет разделять стеклянный обеденный стол и звуки пианино. Я сжался калачиком, обняв свои коленки и уткнувшись в них носом, начесал на глаза чёлку, чтобы спрятать чувства, что бушевали во мне. Заботливое прикосновение рук Сынхёна прошлось по моим волосам, потом плавно перетекло к плечам и остановилось на моих руках, выше локтя. Я не успел среагировать, как Сынхён потянул меня к себе, как брошенного котёнка, и, перекинув через плечо, понёс в ванную. Я не сопротивлялся и лишь молча цеплялся за его голую спину, в страхе грохнуться на пол. Он заботливо посадил меня на край ванны и, потянувшись к крану, включил воду. Горячий пар начал подниматься вверх, а вода пениться. Сынхён отстранился и с жадностью начал меня рассматривать. Наверное, я представлял очень развратный вид, так как Сынхён стал учащённо дышать и медленно облизывать губы. И тут я понял. Ему нравится наблюдать. Я медленно поднялся, смотря прямо в глаза Сынхёна, кончиками пальцев пробежался по своим бёдрам, подцепил резинку трусов и неторопливо их стянул, давая возможность налюбоваться моими действиями. Сел обратно на край ванны, чувствуя прохладу чугуна, нешироко раздвинул ноги, пытаясь перебороть смущение. Но тщетно, мои щёки пылали, словно я хорошенько перебрал алкоголя. Сынхён с вожделением рассматривал меня, не упуская ни одной малейшей детали. Смотря из-под чёлки томным взглядом, я стал неторопливо расстегивать ночную сорочку, пуговицей за пуговицей, оголяя сначала плечи, потом грудь, а потом и полностью снимая её с себя. Я сидел на краю ванны полностью голый перед ним. Чувствовал, как его голодный взгляд блуждает по моему телу. Не выдержав неловкости, что испытывал при нём, я сдвинул ноги и втянул шею в плечи, отворачиваясь. Кажется, я был не готов к такому, да и возбуждение от интимности всей сцены начинало потихоньку возрастать. Сынхён приблизился ко мне, раздвинул ноги и устроился между них, замечая мой чуть возбуждённый член. Он провёл подушечками пальцев по моей скуле, остановился на подбородке и несильно сдавил его. Я невольно приоткрыл рот, с шумом выдыхая. Дыхание было учащённое, казалось, что весь воздух, что окружал нас, накалился до предела. Наши взгляды встретились, и весь мир словно испарился. В его тёмно-карих глазах, затуманенных возбуждением, плескалось неутолимое желание овладевать, властвовать. Не знаю, что он видел в моём взгляде, но точно то, что он хотел, ибо я безумно хотел его, хотел быть сломленным и подчинённым. Только одно желание трепетало во мне: чтобы Сынхён обладал мной. Он наклонился ко мне, остановившись в паре сантиметров от моего лица, и посмотрел на мои пересохшие губы. Я невольно облизал их, подаваясь вперёд. Но он снова решил всё по-своему, не желая награждать меня поцелуем. Сынхён сжал мои оголённые плечи и прильнул к ним, нежно целуя. От прикосновения его горячих губ я выгнулся в спине, судорожно вдыхая воздух, и, вцепившись в края ванны, чувствуя, как заболели пальцы, прильнул к нему. - Ты прекрасен, - томно прошептал он мне на ухо, опаляя своим горячим дыханием, и потянулся к крану. Шум бегущей воды стих. Я был не в состоянии стоять на ногах, моё тело обмякло и разомлело. Сынхён помог мне сесть в ванну. Взяв мочалку и кусочек лавандового мыла, он намылил её и начал намыливать моё тело. Его прикосновения были нежными и заботливыми. Он проводил мочалкой по рукам, останавливаясь на татуировках чуть ниже внутреннего сгиба локтей, намыливал плечи и плавно спускался к груди. Его движения больше походили на ласку, чем на мытьё. Внизу всё горело, требуя разрядки, а воздуха не хватало. Мне хотелось большего, я готов был стонать об этом, но не хотел, чтобы всё заканчивалось, и понимал, что большего я не получу до тех пор, пока Сынхён не удовлетворится. Погрузившись в ванну, раздвинув ноги, я закинул голову назад и стал тихо постанывать, прикусывая нижнюю губу. Последней каплей было, когда Сынхён перешёл на мои ноги. Он медленно, почти что издеваясь надо мной, провёл по бёдрам, задержался на коленках и снова вернулся к ним. Поглаживая внутреннюю сторону бедра, он то и дело задевал мой возбуждённый член, который изнывал от напряжения. Я выгнулся в спине и, не желая больше терпеть, простонал его имя. И видимо мой стон удовлетворил его, а может быть он этого только и добивался. Он убрал мочалку и накрыл мой член своей ладонью, поглаживая большим пальцем головку. Разрядку ждать долго не пришлось. Сынхён несколько раз провёл рукой вверх-вниз, и я кончил с его именем на устах.