Voluntate Dei

Влад понимает, что сходит с ума, когда становится уже совсем поздно. Когда он начинает видеть то, чего нет, когда излишне долго смотрит на лежащий перед ним револьвер, когда представляет, насколько это больно — пуля, впивающаяся не в калечное больное сердце, а в мозг. Ломающая кость вдребезги, обрывающая последние мысли, превращающая висок в кровавое отвратительное месиво. Он хочет нажать на спусковой крючок, потому что не верит в свет в конце. Ему нужна та чернильная насыщенная темнота, что забьет все чувства и воспоминания. Холодный ствол упирается в висок, тикают настенные часы, идущие наоборот. Ян кладет руку ему на запястье, словно считает пульс, слишком зашкаливающий и бешеный, проваливающийся, обрывающийся на мгновения. Тонкие пальцы проходят сквозь рисунок синих вен на мертвенно-бледной коже. Влад молится — впервые в жизни искренне молится, — чтобы по руке прокатился дикий, почти выжигающий холод. Ничего не происходит. Яна нет. Он стоит напротив, улыбается, беззвучно шепчет что-то, только вот Влад не умеет читать по губам. Не может понять, только чувствует, что там что-то очень важное. Ян говорит, а он не слышит. Есть в этом какая-то ирония — инквизитор ведь слушал всегда каждую его безумную идею. Это-то его и сгубило. Войцек кусает губы, чтобы отрезвиться вкусом крови; на столе стоит пустая бутылка какой-то дешевой дряни, которую он купил полчаса назад в тесном душном магазинчике через улицу, губы горчат от самого крепкого табака — пачка нашлась в гостиной. Там Влад уже несколько месяцев ничего не трогает, словно ждет, что инквизитор, уставший после ночного дежурства и промокший под унылым питерским дождем, завалится домой, сонно на него ворча. Инквизитор шепчет что-то и исчезает. Медленно пропадает, растворяется. Влад со стула падает на колени. На следующее утро Кара спрашивает у него, что случилось, Ройс спрашивает, почему от него так несет сигаретами Яна, Ишим тоже спрашивает что-то своим приторно-вежливым голоском; впервые в жизни и смерти Владу хочется убить всех сразу, хочется свернуть тонкую шейку демоницы, прострелить стальное сердце командора и втоптать в землю тщедушную тушку беса тяжелыми ботинками, армированными сталью. Влад скрипит зубами и не говорит ничего, Владу каждый день во сне является мертвый Ян, смотрит прозрачно-синими глазами, чуть улыбается. Как обычно, худой, будто скелет, по-мальчишечьи ломкий, встрепанный, словно после долгого трудного дня. С развороченной какой-то случайной Тенью грудной клеткой. Влад видит белые ребра, чуть искривленные старыми переломами, видит кровь, мясо, обломки кости в алой плоти, темное мертвое сердце в застывшем без дыхания теле. Видит и не может отвести взгляд. — Vil mere, — воет Влад. — Прости меня, прости, я не хотел, чтобы ты умирал, я не хотел, я готов был сам сдохнуть, только не так, только не уходи… Скулеж пережимает глотку, он сам понимает, как жалко выглядит, мысль эта болезненно бьет в висок, но с недавних пор ему не перед кем разыгрывать грандиозный спектакль и имитировать жизнь. Ян смотрит мертвыми глазами, как Влад пытается цепляться за его окровавленную рубашку. И ничего никогда не говорит, как Влад ни умоляет о прощении. — Я не сумасшедший! — орет Влад во весь голос Каре в лицо. — Я не сумасшедший, я в здравом уме! Краем глаза он ловит свое отражение в большом зеркале, висящем у командора в кабинете. Дикий взгляд, растрепанные волосы, темные тени, залегшие под глазами. Он знает, что сходит с ума, видит инквизитора, навсегда ушедшего в небытие, чувствует запах его сигарет, намертво впитывающийся в его одежду, и совсем забывает, что курит их сам. Влад оборачивается на каждый шорох, жадно вглядываясь в поисках знакомой фигуры. Срывается, рычит на всех, как голодный брошенный пес, орет соседям сверху: «Ебитесь потише!», проклиная тонкие стены дома, читает молитвы на центральной площади, с изощренным садизмом наблюдая за перекошенными лицами прохожих демонов. Ему хочется, чтобы кто-то его остановил, но тихий хрипловатый голос так и не звучит в ушах, уговаривая его успокоиться. Влад стоит на краю крыши, но инквизитор так и не хватает его за воротник, обзывая ебаным идиотом. Короткий полет с пятого этажа — всего лишь сломанная рука. Лечится за пару секунд. Боль так и не утихает. А потом он оказывается в командорском кабинете. Командор устало вздыхает, гладит его по голове, мурлычет что-то успокаивающее, и Владу безумно хочется ткнуться ей в плечо и забыть обо всем, да только в жизни у него было слишком много всего, что наваливается, стоит закрыть глаза. Вспыхивает перед веками огненными божественными письменами. Смерть Агнешки, пожар, церковь, Кара… Влад тихо стонет — Ян. Изломанный, почти убитый, в первую их встречу в Петербурге. Что-то его дернуло помочь, и план вселиться в худое тело мальчишки вмиг провалился, стертый отчего-то вспыхнувшей ненавистью к тому случайному ублюдку. Влад тогда разошелся — в мысли ему влез, схватился за амулет мага, взорвал, встал покрасивее перед выпадающим в бессознательность инквизитором… — Я хотел бы умереть, понимаешь? — говорит Влад, едва двигая губами, но Кара слышит. — Я не могу так жить. Это худшая пытка, которая только существовала в этом проклятом Аду. Я вижу его, Кара. В зеркалах, краем глаза, во сне, когда выпью. Я вижу и знаю, что его быть не может. Что это — мое собственное воображение, галлюцинация, обман зрения… И знаю, что умер он из-за меня. Влад закрывает глаза, кусает и без того кровящие губы, зная, что иначе не подавить отчаянный звериный вой, рвущий горло. Кто-то едва ощутимо касается его щеки. Кара обнимает его обеими руками за плечи. — Я знаю, что тебя не существует, — шепчет Влад в пустоту. — Я не в праве просить прощения, даже зная, что ты меня не услышишь, что там, где ты, мои молитвы не прозвучат… Ты только знай, что я не хотел всего этого. Я сделал бы что угодно, чтобы тебя спасти, просто в тот момент не оказался где нужно, вот ведь… жалкий я, да? — Смех звучит в пустой квартире устало и хрипло. — Боевой маг, Верховный инквизитор… разговаривает со стеной, с надеждой на нее глядя… блять, как же я сам себя ненавижу… Ян, если ты все-таки настоящий… Скажи хоть что-нибудь, ладно? Я ведь окончательно с ума сойду. Прокляни, не знаю, что угодно. Тиканье часов, вой чей-то за окном. Не то столь пугавшие инквизитора адские гончие, не то пьяный в стельку демон, добирающийся до дома. Влад смотрит на пока полную бутылку на столе, но сегодня ему почему-то плохо и без того. — Господи, за что, — скулит он. — Все муки Иовы, только не это, только не так. Он знает, что Бога нет — или Он просто не посчитал его достаточно важным, чтобы обратить внимание на крики Влада, обещающие Создателю худшую смерть из возможных. Бога нет, Яна нет, но все равно он с кем-то говорит. — Не уходи только, господи… — хрипло выдыхает Влад, краем глаза ловя движение за спиной. — Просто стой хотя бы рядом, не… оставляй меня одного… Он боится признаться, что его давно уже мучает страх темноты. Той, что с тихим шорохом падает на Столицу ночью, той, что плещется в его душе, туманит некогда ясный разум. Он никогда не умел жить, а теперь это и вовсе не имеет смысла. Вспоминая бездыханное инквизиторское тело, Влад уже в какой-то миг уверен, что это он его, своими собственными руками, убил, растерзал, вскрыл грудную клетку, вынул еще бьющееся, доверчиво ложащееся в ладонь сердце и до скрипа и хруста сдавил пальцы. Покалечил, сломал, забил голову своими идеями, протащил за собой в самый Ад. Он не умеет извиняться, просто путанно говорит на дикой смеси языков. Он знает, что никаких слов не хватит, чтобы умолять о прощении за такое. Зная, что его не слышат, Влад шепчет что-то на архидемонском. Кажется, клянется несуществующему богу или ушедшему инквизитору в чем-то, о чем не помнит сам. Когда он продавал душу, все было так просто и легко, тогда не хотелось живьем содрать с себя кожу и истекать кровью в тишине. Влад нервно пробегает пальцами по кривым белым шрамам на запястье и тихо смеется. Когда в висок утыкается холодное дуло револьвера, Влад смотрит на разгорающийся за окном рассвет. Одно движение пальцем — и белые стены раскрасятся содержимым его черепной коробки. Почему-то, вопреки всем законам анатомии и биологии, смутно ворочающимся у него в мозгу, кажется, что потеки будут насыщенно-черными. На стене уже алеет кровь — словно Влад пробовал, как она будет там смотреться; сбитые костяшки саднит, но руку он держит прямо и уверенно. Одна пуля в барабане. Сухой первый щелчок. Улыбка становится шире. — Ты сошел с ума, — тихо шелестит голос. — Влад, пожалуйста, стой. Опусти револьвер. — Я сошел с ума, — покорно и слабо повторяет Влад. — Я сошел с ума, когда увидел твое перекрученное тело, Ян. Тогда и только тогда. Это все — имитация жизни, которая стремительно катится в самую бездну. Тебя нет, понимаешь? — надрывно смеется он в серые инквизиторские глаза. — Тебя нет, это я тебя выдумал, чтобы не было так больно, это я говорю сам с собой в пустой комнате, я представляю… что это не я тебя убил. Ты — только попытка оправдать свое существование… к черту. Только скажи мне, скажи, ты меня простил? Ему не нужно зеркало, чтобы видеть свой безумно-одержимый взгляд. Глаза Яна зеркально чисты. Сквозь пальцы дымом скользит его плечо, которого хотелось коснуться. Подделка. Ненастоящее. Нереальное. — Мне не за что прощать, — звучит в ушах голос, словно из сбоящего радиоприемника. — Я никогда тебя не проклинал. Он в глубине души хотел услышать именно это. Широкий, безумный оскал кривит губы — признавать собственное сумасшествие неожиданно легко и просто. — Надеюсь, ты все-таки где-то там, инквизиторство, — шепчет Влад, до рези в глазах вглядываясь в закат. Замолкает — не знает сам, где и когда, но чувствует, что где-то должен быть. — И я тебя найду, даже не думай, что куда-то денешься… Выдуманный призрак не меняется в лице, только шепот, закладывающий уши, становится громче и настойчивее. Отчаяние, вой. Даже если, мелькает на миг мысль, Влад не выдумал это все, даже если он все еще бьется где-то между мирами, делать в Аду уже все равно нечего. Предвещая, как вздрогнут все, услышавшие выстрел за хлипкими перегородками стен, Влад все-таки нажимает на спусковой крючок.