Voluntate Dei

У Хозяина Дикой Охоты все руки не по локоть — по плечи в горячей алой крови. В темноте сверкает опасный винный взгляд, искры пожарища тлеют в глубине зрачка, кровавые губы блестят — отдают ржавчиной, горечью и отчего-то церковно-смолисто миррой да ладаном.   Страшный вздох над ухом — дыхание мертвое, чужое, щекочет кожу на шее; опасное прикосновение клыков к бьющейся вене. Тихий смешок, вскрывающий острием тонкую кожу — «мое». Навсегда — «мое».   Не смотри в глаза фейри, девочка. Не ходи в темную ночь по старым, поросшим полынью дорогам, не ищи Хозяина, не зови на древних гортанных наречиях, забытых пустыми, быстро сгорающими в веках людьми.   А она звала, кликала, искала, дергала за косу Смерть, страшно раскроив пальцы. Смеялась над детскими сказками, пока те не обернулись мутным кошмаром наяву. Дикая, неприрученная, своенравная тень — горькие губы, сорванный смех, запах пороха и крови от алой расхристанной рубахи. Отражение самой Смерти, отражение блеска ее серпа, озаренного лунным светом. Плата за взгляд…   Не смотри, девочка…   В бездне пляшет огонь, в улыбке скалится зверь. Смех звенит в ушах, дробится, срывается на волчий дикий взвизг, на яростный песий лай, на заполошный крик воронов в небесах.   Окровавленная рука ложится на горло, другая — скользит по шелку алого платья.   — Не зови Хозяина, иначе он тебя найдет, — смеется хрипло бес. — Не зови, иначе он тебя возьмет, душу твою возьмет… Возьмет — тебя…   Почти пьяный, дурной взгляд скользит по шее, поверх алых укусов, поверх бледной кожи — поднимается, впивается в синеву глаз, потемневшую, такую же, зеркально-дикую. Руки горячие, жадный рык, хриплый вздох — все мешается странно и опасно. Тонкие пальцы путаются в густых, что песья шерсть, черных волосах, она чувствует нависшее над ней худощавое сильное тело и доверчиво запрокидывает голову.   Если ее убьют, если глубже вопьются клыками — она не против смерти.   Она помнит вопль, гарь и дым, ржание лошадей под всадниками в ало-черном, громкий, рвущийся в небо хохот.   Когда от домов и церквей остаются пепелища, пустые скелеты, остовы, по горизонту несется Дикая Охота.   Дьяволовы гончие, безумные призраки, живущие по ту сторону, на изнанке, там, куда нельзя заглядывать, если не хочешь, чтобы выкололи глаза. Упивающиеся криком и страхом, слезами и заревом костра.   В блеске огней можно пытаться высмотреть, кто у Охоты во главе.   Хозяин Охоты выступает по-кошачьи мягко и быстро из огня, пламя ластится к его ногам, почти урчит упоенно, накормленное старым деревом и живыми людьми. Хозяин Охоты улыбается — это можно различить в темноте.   — Как твое имя?   Бес склоняется над ней, щурится.   — Люди не знают такого слова. Люди забыли. Люди еще пока не помнят.   Она знает это слово, выжженное где-то в памяти, пугающее, такое же непримиримое и безумное.   Она знает это слово и непослушными горящими губами выдыхает что-то.   holocaust