Voluntate Dei

Он не любит долго смотреть на Петербург из Сумрака, слишком мутным и грязным делается город, теневым, мрачным, разросшимся пушистыми моховыми зарослями, будто плесенью. Вокруг ходят серые, как стены, люди, носятся машины, бесятся подростки и пьяные романтики на крышах, Нева лижет берег широким мокрым языком — город живет, захлебывается жизнью, не обращая внимания на ее ржавый привкус. В Сумраке стоит оглушительная тишина и дрожит что-то, липнет к коже, жарко и душно. Ян за свою жизнь был в Сумраке всего с пару десятков раз, а непокорной магии предпочитает пистолет. Недо-Иной, нелепый мальчик, который хотел творить добро и справедливость, а потом вдруг обнаружил, что сил нет. Зубы и клыки дали, а кусаться не научили. Дозоры вместе не работают, но почему-то ему спихнули этого невозможного Темного. Эксперимент — слово настойчиво ассоциируется с «подопытными крысами». А если поразмыслить, то логичнее, что это Яна, едва доскребающего до пятой категории, отдали на попечение мага первого уровня. Он ожидает напыщенного ублюдка из Темной конторы, типичного лощеного змея, ядовито улыбающегося, норовящего подставить, подловить; но в жизнь Яна неожиданно врубается деятельный ураган в лице Владислава Войцека. Он сидит у Яна на столе, лезет в чужие разговоры, мурчит что-то бледнеющим светленьким волшебницам из стажеров, уводит у Яна зажигалку и с первой секунды их встречи невидимо стоит за спиной. Ян чувствует его, ощущает ломоту в лопатках, но когда оборачивается, сверлит взглядом лишь стену. И все равно Войцек темный; вот прямо совсем, от него смертельно разит глубоким мраком (Ян хочет сказать «притягательным», но проклятый ошейник уставов и устоев мешает). Ян в последнее время уверен: от мрака пахнет кожей местами поцарапанной косухи, дорогими сигаретами и отчего-то церковным ладаном. На мосту ветер кусает под ребра, нос щекочет железноватый запах плещущейся воды. Влад легко балансирует на краю, укрытый Сумраком от кочующих по своим делам людей, кричит что-то Яну, но тот плохо слышит. Ветер ревет, город волковато скалится, Войцек декламирует ему Бродского. Войцек язвит что-то, но разницы между уровнями не чувствуется, когда он лезет порешать что-то к вампирской шпане в темном дворике-колодце и возвращается весь в крови (Ян не может колдовать банальную Авиценну, а Темный, закуривая, ухмыляется: и не надо мне твоего света…); дикая сила куда-то исчезает, когда он влипает во все неприятности, какие только можно собрать. Коллекционирует, испытывает судьбу, с наглой мальчишечьей улыбкой дергает за косу Фортуну (или саму Смерть — кто его разберет). Ян не Светлый, он мутно-серенький. У него нет сил, он задыхается в офисе, а от культового «всем выйти из Сумрака» банально мутит. Он устал, потерял где-то на обочине дороги жизни весь смысл, хочет курить и просто смотреть в темноту. Владу надоело жрать чужую боль, взращивать на ней свои силы, надоело видеть каждый день ведьм в парандже и звериные морды, и он запросто заступает за круг, рвет цепь событий и перестраивает ее на свой лад. Дозоры не работают вместе, не работают, не… — но не работает тут только его беспрестанная мантра. Привычный мир рушится, банальный равносторонний треугольник дом-работа-дом перестраивается в сложную фигуру. Ян курит меньше, видит больше крови, залечивает чужие раны — Влад умеет калечить, а не лечить, парадокс такой — и позволяет натаскивать себя, как подобранную с улицы дворняжку. Темнота улыбается, скалится, как бешеная, но неожиданно ласковая зверюга. Цепко хватает за руку, предлагая погадать, все будущее рассказать. Глядя на линию жизни, долго хмурится, отступает, прячет взгляд и натянуто улыбается, но Ян и сам уже чувствует, как под ногами обваливается в никуда брусчатка петербургских площадей и мостовых. — Вы, Темные, думаете, что самые крутые, — пьяно выговаривает Ян, когда Войцек тащит его домой; а у него перед глазами все стоят обгоревшие пятна — пара вампирских отступников — и незнакомо-дикий блеск серо-стальных глаз. — Считаешь, лучше меня, да? В Сумраке как у себя дома, Шаабом за две секунды этих типов разъебал… Боже, за что мне ты, почему я… — вдруг срывается Ян, нетрезво-искренний. — Влад, я так больше не могу. Как сложно быть Светлым. — Как сложно быть Темным, когда хочешь быть просто человеком, — неслышно вздыхает Влад. И больше не произносит ничего, молчит, смотрит сквозь Яна на сумрачный Петербург, дышит вязким воздухом, он словно всегда наполовину там, за гранью, того и гляди провалится. Призрак, неощутимый ехидный мертвец, у него только в глазах и мелькают пока живые лучистые искорки, все остальное — чернота. Влад, тоже распробовавший виски, уже дома рассказывает, что его инициировали после смерти сестры, после крови на руках и навечно отпечатавшихся в памяти людских криков. — Я думал, хоть сейчас стану человеком, — сухо смеется он, долго затягивается, притушивая окурок о свое запястье. Терпкий дым оседает на губах, горько, больно. Ян смотрит на него, точно в глаза, и не видит Темного, не видит боевого мага первого уровня, но наконец различает Влада за старыми масками, лихими словами и выращенной руководством подозрительности к Мраку. Дозоры не… Но кого это, блять, уже волнует. Знакомая косуха, в которую Ян, засыпая, утыкается носом, пахнет пеплом. Влад запросто ведет его в Сумрак, вытаскивает в город, показывая мрачную красоту Петербурга, которую он никогда не рассматривал за пылью. Влад выворачивает себе душу словно напоказ, открыто демонстрирует полузвериный облик, плещет огнем, легко тащит Яна все глубже и глубже. И в нижние слои, и просто. Вокруг с треском рвется ткань бытия, время истекает — и кровью тоже, застекленевает, режет ладони. Дозоры не работают вместе, ссорятся, мирятся, грызутся и едва не начинают открытое столкновение на улицах, помнящих кровь революции — многих, многих поколений. Пока бесноватая Кара налетает на Огнева, пока два мага вне категорий спорят о власти и жизнях, Ян пытается убедить себя, что у него все хорошо. И только думает, что уже не знает, за кого будет сражаться, если что-то начнется. Влад улыбается, Ян учится читать по улыбке: новый мир можно построить только на обломках старого. Ян не просил, чтобы из него что-то там строили, но Влад, очевидно, увидел эту мольбу сам. В Сумраке у него глаза горят алым, в глубине зрачка прорастает тщательно сдерживаемое безумие, а в усмешке блестят клыки. Светлое и Темное пламя слитно вьются на ладони, клятвам давно нет счета, но цена есть и высока. Ян учится магии, та неохотно поддается, словно чувствуя, кто направляет его руку. Потом он мельком пишет что-то, самолично убеждаясь, что рукописи не горят, даже не тлеют. Но тут, может, и замешан один маг, к которому пламя ластится домашней кошкой… Ян как-то, отвлекаясь от отчета, спрашивает, что значит надпись на его руке, и Влад смеется, кончиками пальцев проводя по чеканным буквам. — Parcere subiectis et debellare superbos, — довольно мурлычет он. — Дави гордыню непокорных. — И щади побежденных? — уточняет Ян первую, тоже важную часть. Влад покорно кивает проблескивающему Свету, а Яну ненадолго кажется, что он где-то это слышал, видел и чувствовал, но мимолетное убеждение ускользает так же быстро, как и возникает. Растворяется в череде работы, документов, воздействий разных уровней, дежурств и споров дозорных. Дозоры не работают, не уживаются, не колдуют вместе, вдохновленно и дико блестя глазами, не боясь ни Света, ни Тьмы, наблюдающих из партера. Дозоры пока не пытаются понять, что Иные — тоже люди, что цвет их важен только для тех, кто играет ими шахматную партию на доске мира.