Американец

— Привет, Джонхан, — произнёс Джошуа, и его голос эхом отскочил от стен. — Не сказать, что я ждал тебя, — сонно вздохнул Хан, — но я не удивлён, — он смотрел на Джошуа и не боялся, тот больше не вселял ему страх — или Джонхан просто очень устал. — Думаешь, что достаточно силён? — лицо снова расплылось в улыбке, обнажая неровный ряд острых зубов. — Вы, люди, удивительно самонадеянны. — Я не боюсь тебя. Ты плод моего воображения, — Хан закрыл глаза и отвернулся. — Я собираюсь спать, отвали. — Ты такой слабый мальчик, Джонханни, — голос раздался прямо над его ухом, и от холодного ветерка, который тут же окутал Хана, тот вздрогнул. — И мучить мне тебя в награду. Сдавался ты уже, но снова я тебя заставлю это сделать… — Джошуа вынудил Джонхана открыть глаза. — Сломлю тебя, как было это много раз! — Что? — Хан вздрогнул, силясь понять, что же задумал Шуа. — С тобой так интересно поиграть, — рассмеялся монстр и наклонился ещё ниже, что между их глазами было едва ли несколько миллиметров. — Воспоминания свои, ты думал, что запрятал далеко. Но я потревожу омут твой, ты вспомнишь всё. Глаза исчезли, и комнату внезапно заволок густой чёрный дым, и Хан понял, куда он попал. «Нет», — прошептал Джонхан. Он снова чувствовал тугие ремни на своём поясе, руками в панике вцепился в неровные бортики кресла. Он вновь был там. — Что такое, любимый? — раздался знакомый мелодичный голос, и с переднего сидения на него обернулась молодая женщина. Хану казалось, что он совсем забыл её лицо, но сейчас видел его так чётко, будто и не было этих пятнадцати лет разлуки. — Мама! — голос дрогнул слишком высокими, совсем детскими нотками. — Мамочка! — Тебе же понравились жирафы? — тем временем спросила женщина, широко улыбаясь. — А пони? Тебе понравилось кататься на пони, солнышко? Джонхан хотел закричать, попросить остановить машину, сказать, что ему нужно в туалет, что это важно, что надо именно сейчас, но вместо этого из горла вырвалось что-то совершенно иное: — Мамочка, я тоже хочу пони! — и он смеялся! По салону разлетался его звонкий озорной смех, и женщина напротив тоже улыбнулась. — Маленький мой, мы не можем купить домой настоящую пони, — к Джонхану протянулась рука и нежно погладила по волосам. Такое удивительное и родное прикосновение — Хан бы многое отдал, чтобы это мгновение никогда не кончалось, лишь бы ладонь так же ласково гладила его, касалась щёк. — Но мы с папой можем купить тебе игрушечную, если хочешь. Или может, хочешь учиться кататься на лошадях? Женщина внезапно отвернулась и посмотрела на человека, скрываемого от Хана высоким кожаным сидением. — Дорогой, может быть, он у нас станет наездником? — и мужчина засмеялся. Тёплый бархатный смех растопил всё заледеневшее в душе Хана прошлое, все его страхи. — Сынок, всё, что пожелаешь! — он слышал голос отца! Настоящий! Джонхану казалось, что по его лицу текут слёзы, но он смеялся. — Хочу пони! Кататься на пони! Я люблю пони! — женщина снова обернулась к нему и улыбнулась. А затем в лицо ударил свет фар: яркий, слепящий, пронизывающий до самых костей. Кажется, он слышал «Я люблю тебя, солнышко» в этот самый момент. «Мама! Папа! Нет!» — кричал Хан, но из горла не вылетало ни звука. Всё произошло так быстро, за одно мгновение. Всего секунда — и он услышал гулкий лязг тормозов, скрежет металла и такой звонкий, проникающий в самую душу звук бьющегося стекла. Не было вскриков, не было паники — они не успели даже понять, что произошло… А Джонхан чувствовал, как что-то горячее стекает по его лицу. — Мама? Сквозь густую пелену слышал он свой испуганный детский голос. — Мамочка? Мама! Он видел её — пустые, безжизненные глаза, которые смотрели прямо на него, кровь, стекающую по её волосам, лицу. — Мамочка! Что случилось, мамочка? Хан кричал, тянул к ней свои маленькие ручки, но не дотягивался: ремни были такие плотные, он не мог пошевелиться. — Мамочка! Мама! Мама, посмотри на меня, мама! Он звал её, а слёзы заливали всё лицо. — Мама! Что это, мама? — Джонхан задыхался, сглатывая слёзы и повторяя: — Мама! «Я тоже люблю тебя, мама!» — рыдал он. — Мама! — он увидел глаза — в них отражалось пламя, — и острозубую кривую улыбку. «Это ещё не конец», — прошептал Джошуа. Внезапно мгла начала рассеиваться, ослепляя его резко зажёгшимся в комнате светом, и чьи-то руки крепко прижали его к себе. — Что случилось? — услышал он голос Джису сквозь собственные всхлипы. — Это всего лишь сон, Джон-и, — прошептал ему на ухо Сынчоль, и от этого в груди всё сжалось в тугой комок. — Это… — попытался произнести Хан, но голос дрожал. — Это был не сон! Я видел всё! Я снова был там! — его знобило, слёзы не переставая текли по лицу, обжигая, словно разъедая кожу насквозь. — Я видел её лицо! Она обернулась на меня! Мы играли! — руки плотно сжимали его, он чувствовал чужое горячее дыхание и губы, целующие его в висок. — Тише, тише, — шептал Чоль. К его собственным губам поднесли стакан, и, повинуясь инстинктам, он открыл рот и сделал глоток. — Чоль, — прошептал он, когда сглотнул, — я не был грудным… Мне было пять. И я всё это видел… Снова. Холодная ладонь внезапно коснулась его щеки, и кто-то стёр с неё слёзы. — Это позади, всё это позади, — снова прошептал Сынчоль, а Хан открыл глаза и столкнулся с обеспокоенным взглядом Джису, который протягивал к нему свою руку. — Я разбудил вас? — снова сглотнув, спросил Джонхан. — Ты кричал так громко, что я не на шутку испугался, — прошептал Сынчоль. — Я думал, что на тебя кто-то напал, — кивнул Су. — Я был там… Снова, — повторил Хан и вновь почувствовал, как от слёз щиплет глаза. Руки потянули его вниз, заставляя лечь. — Я останусь с тобой, всё хорошо, — прошептал Сынчоль, и Хан услышал, как Джису поднялся и вышел. Но сон не шёл: едва Джонхан закрывал глаза, воспоминания возвращались к нему осиным роем. Они атаковали его, противно жужжали, подбрасывая полные красок подробности, и как в киноленте повторяли самые ужасные моменты. И когда Сынчоль внезапно захрапел, Хан выбрался из его рук и вышел на улицу, чтобы подышать немного свежим воздухом и проветриться. Сев под дерево и опершись спиной на столик, он поднял голову, чтобы увидеть звёзды. — Не спится? — услышал Хан за своей спиной и, резко вздрогнув, обернулся. — А, это ты, — облегчённо вздохнул он, когда увидел идущего к нему Джису. — Я услышал шаги и вышел посмотреть, — тот пожал плечами и сел рядом. — Не могу спать: закрываю глаза и снова вижу всё это, — пробормотал Джонхан, опуская голову и смотря на свои руки. — Всё как настоящее, будто не прошло столько времени, будто ты не продолжал жить с этим дальше, — ответил ему Джису, и Хан кивнул. — Я тоже не могу спать. Когда я закрываю глаза, я словно вижу всё опять. Сначала мой врач выписывал мне таблетки, чтобы я просто мог уснуть, но я отказался от них пару месяцев назад. — Я думал, что я всё забыл… Все эти годы я старался держать в памяти только счастливые воспоминания: их улыбки, смех, как мама пела мне песни, — Хан вздохнул, — эти воспоминания были лучше той ночи. Я заменил их. Как отец строил мне домик в саду, как водил меня в зоопарк. В тот день мы были в зоопарке. Мы ехали оттуда… — голос снова предательски задрожал от нахлынувших чувств. — Но я забыл, что у мамы была родинка на щеке, что у неё улыбка такая сияющая и яркая, а голос отца — низкий и бархатный: когда он смеётся, кажется, что по венам разливается мёд, — Хан поджал губы и притянул колени к груди. — Мой монстр дал мне всё это вспомнить, вернув в самый страшный день в моей жизни… — Тогда насладись воспоминанием их голоса, этого смеха и тем, как они смотрели на тебя, — тихо произнёс рядом Джису. — Не позволяй этому кошмару и воспоминаниям завладеть тобой, — он на мгновение замолк, а затем добавил: — Это так трудно, невероятно трудно. Скоро будет год, а мне кажется, что я не сдвинулся ни на шаг. — Я помню, как подъехали машины, как полицейские и спасатели доставали меня из машины, разрезая дверь… — Хан уткнулся в колени лбом и прикусил губы. — Я помню, как рыдал в скорой и как ко мне, хромая, подсел Сынчоль, — Хан замолчал, снова возвращаясь в эти ужасные воспоминания на много лет назад. — Он сказал мне тогда, что я похож на ангела, взял меня за руку и не отпускал до самой больницы. Я звал маму, плакал навзрыд, мне было страшно… А он утешал и успокаивал меня… Я не знаю, откуда в этом маленьком человеке тогда было столько силы… — он вздохнул. — Во мне её нет до сих пор. — И я в себе её не нахожу. Не знаю, откуда она взялась в роковую минуту, но… Когда к дому подъехала полиция, когда меня увозили в больницу, я уже ничего не чувствовал. Я опустел внутри. Я помню бесконечные процедуры, разговоры врачей, вопросы, на которые я отвечал машинально… А потом меня перевели в палату, и я… Просто лежал, — Джису вздохнул и кивнул каким-то мыслям из своих воспоминаний. — Вернон приходил — нет — он каждый день влетал в мою палату. Он был такой же, как и всегда: много говорил, шутил, трогал меня, пытаясь растормошить… А я ничего не чувствовал. Совсем ничего: ни радости от встречи, ни чувства облегчения, что я не одинок, ни тяги к дальнейшей жизни… Просто прокручивал в себе свои воспоминания и хотел остаться один, — Джису откинул голову назад и посмотрел на полное звёзд ночное небо. — Я просил его уходить, я сам отталкивал его, я не нуждался в нём… Я надеялся, что он поймёт, что он почувствует, что я… Ничего не могу ему больше дать. Он всегда понимал меня раньше, — Джису вздохнул так тяжело, что Хан повернулся и проверил, не требуется ли утешение самому Су — за этой историей, он совершенно забыл о своих кошмарах, отвлёкся. — Мы также были знакомы с самого детства: вместе учились, ходили на факультативы, проводили вместе так много времени, что я не уверен, есть ли в моих воспоминаниях хоть одно событие, где не будет его… Но в ту ночь, — Джису замолчал, подбирая слова, — я потерял эту нить. Совсем. Это чудовище разрубило мою жизнь на «до» и «после»… И жизни «после» у меня всё ещё нет. Джонхан повернулся и положил руку на его плечо, несильно сжав в подбадривающем жесте. — Я думаю, что даже если ты когда-нибудь пожалеешь об этом, — Хан замялся, но продолжил: — то он всё ещё останется твоим другом даже спустя годы. Джису хмыкнул и повернулся, чтобы посмотреть на Хана. — Сынчоль прав: ты невероятно наивный ребёнок, — и в этот момент он тоже протянул к нему руку и растрепал его волосы. — Но почему?! — удивлённо воскликнул Хан. — Боюсь, что… — в этот момент он коротко улыбнулся, чуть сощурив глаза, и Хан замер, неверяще уставившись на него, — что я не смогу тебе объяснить. — Почему? — настойчивее повторил Джонхан. — Не всё выходит так, как хочется, — вздохнул Джису. — У вас с Чолем особые отношения: вы переживали всё вместе. И когда кому-то из вас страшно или больно, вы идёте друг к другу за утешением. А когда мне было больно и страшно, я никого не хотел видеть, — он снова отвернулся и посмотрел на звёзды над своей головой. — Вернон не думал обо мне, не понимал моего состояния. Он думал, что его долг — взбодрить меня: как всегда глупо шутил, показывал мне смешные видео, предлагал всякие авантюры и много-много говорил. А я хотел тишины: голоса в моей голове и без того были слишком громкими. Я не чувствовал себя в безопасности, не был в гармонии с собой, а его игры не помогали мне. И даже сейчас он, вероятно, проклинает меня, плачет, но не понимает, что это делает мне больнее, чем ему. Они оба замолчали, каждый думая о своём — тишина между ними становилась привычной. Но если раньше она была от того, что Хан не знал, что сказать, то теперь они молчали так, как молчат в присутствии только тех, кому доверяют. Через некоторое время Джонхан поднялся. — Спать? — спросил Джису, поворачивая голову в его сторону. — Да какой там, — вздохнул Хан, потирая затёкшую шею. — Мне на работу через два часа. Сделаю вам что-нибудь покушать, и всё — пора выходить. Джонхан пожал плечами и направился в сторону дома, когда за спиной внезапно раздалось тихое: — Помочь?