Американец

Солнце медленно поднималось над городом, рассеивая плотные грозовые тучи, что заслонили небо, и пробуждая весь небосвод ото сна. Игривые золотистые лучи стали пробиваться сквозь лёгкие занавески. Через приоткрытое окно подул едва ощутимый ветерок, который вместе с утренним теплом распространил по всей комнате свежий запах влаги и весны. Со стороны улицы пока не было слышно ни машин, ни спешащих прохожих — лишь пение птичек, которые заливисто чирикали, словно приветствуя ещё один день весны, и бьющиеся с тихим треском об оконное стекло ветки. Джису заворочался и открыл глаза. Из-за температуры и то накатывающего озноба, то опаляющего жара он ночью плохо спал, всё время просыпаясь. Одеяла, давно сброшенные, валялись где-то в ногах, и только кусочек чужого едва прикрывал его ноги маленьким треугольничком. Джису повернул голову и встретился с сонным взглядом Джонхана. — Прости, я разбудил тебя? — спросил Джису, и Хан заворочался, удобнее устраиваясь рядом с ним. Он снова опустил голову и пробормотал куда-то в ворот его майки: — Сколько времени? Джису повернул голову и посмотрел на маленький будильник в форме молнии МакКуин, который как-то много лет назад Вернон подарил ему на один из дней рождения. Часы показали половину шестого утра, о чём Су тут же оповестил Джонхана. — У меня есть ещё немного времени, чтобы поспать, — снова пробормотал Джонхан, и Джису внезапно почувствовал, как маленькая ладошка опустилась ему на грудь. Джонхан опять заворочался, а затем затих. Его горячее дыхание опалило Джису шею, и от этого по телу пробежали мурашки — он испытывал смятение. Подобная близость казалась из разряда фантастики и немного пугала. Но в то же время с Джонханом было спокойно и тепло, его не хотелось прогонять и отталкивать. — Разбуди меня в шесть, — снова буркнул Хан, и Джису внезапно почувствовал, как губы расплываются в улыбке. Он не ощущал себя здесь как дома пока, но этот момент Джонхан и всё, последнее время происходящее с Джису, казались ему самому по-семейному тёплым. Заставляли, пусть даже на короткие мгновения, забывать, какая тьма и тяжесть были за его спиной. Это согревало. Джису сильнее сжал свои объятия, и Хан тихо пискнул на такое вмешательство. — Эй! — Прости, — Джису разжал руки и поправил сползшее с Джонхана одеяло. — Спи, я не буду тебе мешать. Какое-то время они молча лежали, а потом Хан поднял руку и поднёс её ко лбу Джису. — Как ты чувствуешь себя? Ты активный, и это меня радует, но, — он убрал руку и вздохнул, — но ты всё ещё горячий. — Я почти не спал, но мне полегче, — произнёс Су, и Хан ещё раз глубоко вздохнул. — Я мешал тебе? — Нет, — Джису снова хмыкнул и чуть сильнее сжал свою ладонь. — Не в этом дело. Просто постоянно просыпался из-за скачущей температуры. — Я сделаю тебе бульон и заварю ещё чаю — не забывай пить, — Джонхан закряхтел и поднялся. — И никуда не ходи, лучше поспи — Сынчоль починит всё, что ещё не починено, — Джонхан зевнул и вышел из комнаты, а Джису задумчиво посмотрел ему вслед. Джонхан не был похож ни на кого из тех, кого раньше знал Джису. Никто, ни родители, ни Вернон, никогда так не заботились о нём: мать часто говорила ему, что он должен быть самостоятельным, что должен сам уметь позаботиться о себе, — не бежала дуть на его разбитые коленки от первых падений с велосипеда, не кудахтала над его синяками и снова и снова рассказывала, как правильно оказать себе первую помощь, когда ситуация требовала её вмешательства; отец занимался его воспитанием больше на словах, чем на деле: он давал ему мудрые советы, раз за разом повторял, что мужчины не плачут, рассказывал истории из своей молодости и был для Су примером для подражания, но… Джису так и не научился жить один. Он стал взрослым слишком неожиданно и не был готов к тому, что все эти советы ему так быстро придётся применять на практике. И теперь, когда Джонхан обрушил на него сразу так много заботы и тепла, он чувствовал себя в замешательстве, как от чего-то невиданного, невероятного, чего-то, чего ни за что не хотелось упускать — лишь испытывать снова и снова. И, одурманенный этой мыслью, Джису поднялся, взял с пола брошенный вчера плед и, завернувшись в него, побрёл за Ханом следом на кухню. Тот, в своей растянутой пижаме, спадавшей с одного плеча, с растрёпанными волосами, которые были собраны в неровный пучок на затылке, стоял у столешницы спиной к Джису и что-то мелко нарезал. — Иди назад, — не оборачиваясь, бросил он. — Не хочу, там скучно, я хочу наблюдать за тобой, — ответил Джису и занял сразу два стула, забравшись на них с ногами. Джонхан обернулся, одарив его напускным хмурым взглядом, а затем улыбнулся и попросил Джису включить чайник. — Почему ты такой? — спустя время поинтересовался у Хана Джису, следя за тем, как тот аккуратно обрабатывает куриные грудки и кладёт их в кастрюлю. — Какой? — Джонхан удивлённо посмотрел на него, приподняв брови. — Не знаю, — пожал плечами Джису, пытаясь подобрать слова: — уютный? Твоя забота такая… правильная? Она не душит, скорее наоборот. Даже у себя дома я никогда не ощущал чего-то подобного от своих близких, — закончил он. Смущённый, Хан отвернулся, начав что-то невнятно бормотать. — Я не слышу, — произнёс Джису, и в ответ до него донеслось тихое фырканье Хана: «Не слышит он». — Я не знаю почему, я никогда не задумывался об этом… — Хан закрыл кастрюлю крышкой и обернулся, облокачиваясь о столешницу. — У меня не было модели семьи, как у тебя, например, — вздохнул он. — Я не знаю, как правильно, и делаю это больше интуитивно. Беспокойство — чувство, знакомое мне с детства. Я боялся, что с Сынчолем может что-то случиться и я останусь один, думаю, что беспокоиться и заботиться о ком-то пришло ко мне с этим. Джису наблюдал за тем, как из своеобразной причёски Хана выпали несколько волосков и смешно колыхались на ветру на самой макушке; как тот морщил нос и поджимал губы, о чём-то думая, подбирая слова; как мялся, переступая голыми пятками на холодном кафеле, и поправлял спадающую пижаму; как бегали его глаза — и всё это от чего-то вызвало улыбку на лице Джису. — Это был риторический вопрос, Джонхан, — произнёс он и поймал на себе удивлённый и полный нескрываемой радости взгляд. — Ты улыбаешься! — наивно, словно ребёнок, произнёс Джонхан. Джису закашлялся, скрывая улыбку, и Джонхан тут же повернулся к шкафчику, вытаскивая оттуда коробку с различными корешками и травами. Он высыпал некоторое количество в чашку и подошёл к столу, чтобы налить туда горячей воды. Затем он достал несколько таблеток и всё это протянул Джису. Тот состроил грустное лицо, но послушался, обхватив чашку обеими руками. — Я надеюсь, что ты позаботишься о себе, пока меня не будет? — Джонхан хмыкнул, долго и сосредоточенно вглядываясь в лицо Су, а затем вытер руки о полотенце и сделал огонь под кастрюлей ещё тише. — Суп будет готов минут через двадцать, не забудь о нём, — он ещё раз пристально посмотрел на Джису, а затем вышел. Оставшись один, Су смотрел на танец чаинок в чашке и думал. Он не знал, что чувствовал: ему нравилось, что у него появились вещи, которые заставляли его улыбаться, на несколько мгновений почувствовать себя снова живым; ему нравилось ощущать заботу, внимание, но мысль, что это не его дом, не его место — не покидала. Он понимал, что в скором времени ему нужно будет уйти и отсюда тоже, что ему придётся учиться жить в одиночестве, самостоятельно. А ещё Су не покидало чувство вины. Снова и снова он возвращался в своих мыслях к разговору с Верноном и чувствовал себя виноватым. Вернон всегда, пусть и своеобразно, но заботился о нём, он переживал и, если бы Су только попросил, обязательно сделал бы всё что угодно… Но Джису не просил, он чувствовал, что уже никогда ничего у него не попросит… И то, что он выплеснул всё это на ни в чём не виновного перед ним Вернона, съедало его изнутри. Он должен был извиниться, но таких извинений, способных загладить всё это, ещё не существовало. Джису поднёс чашку к губам и сделал глоток. Горячий чай обжёг язык, и он поморщился. Внезапно захотелось спрятаться: от себя, от своих мыслей, от чувств, застрявших в горле неприлично большим комком. Он выключил кипящую на плите кастрюлю и, сделав перед уходом ещё один глоток, направился в свою комнату. В коридоре Джису столкнулся с уже обувающимся Сынчолем. — О, горе-ремонтник, — улыбнулся тот, тут же хлопая Джису по плечу. — Ты чего такой невесёлый, совсем хреново? — Сынчоль поднял руку и коснулся его лба. — Воруешь у меня мою принцессу на целую ночь и имеешь совесть ещё ходить утром таким мрачным! — он рассмеялся. — Слы-ы-ы-шь! — незамедлительно донёсся выкрик из комнаты. Джонхан вышел, завязывая резинкой свои волосы, и одарил Сынчоля не менее хмурым взглядом. — Какая я тебе принцесса? — спросил он, подходя ближе и отвешивая Сынчолю подзатыльник. — Джису, ложись спать, ты и правда выглядишь не очень хорошо. — До вечера, — хмыкнул Сынчоль, выходя на улицу. — Подумай над тем, что я сказал, я серьёзно. Может, я ревную, — и, подгоняемый пинками Джонхана, он побежал в сторону калитки. Джису проводил их взглядом и вздохнул: он влез в чужую жизнь, и долго пользоваться их гостеприимством будет невежливо. Он жил здесь уже неделю, и действительно пора было уже иметь совесть. Зайдя в свою комнату, Джису вздохнул: его взгляд упал на стоящую в углу в чехле гитару. Он взял её с собой, потому что это был дорогой подарок, его самая ценная вещь… но он не притрагивался к ней с лета. Последний раз доставал её, когда они с Верноном играли в его гараже новую песню, которую собирались представить на ближайшем выступлении в колледже — это было за пару дней до того, что произошло. Джису не знал, почему не доставал её — он любил играть, раньше музыка спасала его от грустных мыслей, была всей его жизнью… А теперь гитара стояла в углу и вызывала странное колющее чувство в груди. Джису подошёл к ней и взял в руки. Когда он открыл чехол, на его колени высыпались ноты, листы с текстами и много-много цветных бумажек-стикеров. Джису аккуратно собрал всё в кучу и принялся читать. Тексты песен тут же всплыли в голове, будто они репетировали их только вчера. Закрыв глаза, Джису мог вспомнить, каким сосредоточенным был Вернон, сидящий напротив, как он тихо топал ногой в ритм мелодии, что наигрывал Джису. Мог вспомнить его тихое бормотание, похожее на мурлыканье, когда он проговаривал слова. Вернон. Он снова занимал все его мысли, но теперь это не было чем-то привычным и родным — это были болезненные воспоминания. Когда его взгляд пробежался по стикерам, сердце в груди сжалось ещё сильнее — это были записки, которые в огромном количестве Вернон оставлял ему везде: он прятал их в потайные карманы на чехле, клеил прямо к гитаре, сыпал охапкой Джису в рюкзак, иногда втайне бегал в раздевалку и оставлял их в его карманах, клеил к велосипеду и ещё в разных, более неожиданных местах. Джису это нравилось, это вызывало улыбку и было забавным: Вернон был забавным… Джису взял целую горсть бумажек и принялся читать: «Я взял твою тетрадь с домашним заданием, заберёшь её у меня дома сегодня в восемь», — гласила одна из них. Джису поджал губы. Вернон всегда был таким — шёл напролом, даже в их отношениях. Иногда Джису думал, что его просто взяли на абордаж, и поражался — неужели победить его так легко. Вернон, казалось, всегда заранее знал результат и просто подстраивал ситуации вокруг Джису так, словно всё происходило случайно. И в какой-то степени это было мило — в этом было всё его очарование. «У нас скоро концерт, прекрати фантазировать обо мне и займись репетицией!» — эту записку Джису нашёл случайно, когда та выпала из гитары. Вероятно, сначала она была приклеена сверху, но отвалилась… Он вспомнил, как смеялся тогда, как звонил Вернону и говорил, что после такого не сможет репетировать точно… а теперь это не вызвало и тени улыбки на его губах. И Джису грустно вздохнул, сожалея о том, что не чувствует больше всех этих очаровательных вещей, что и раньше. «Солнышко, я так скучаю, как насчёт того, чтобы провести выходные на побережье?» — они нечасто вырывались на природу — родители Джису не любили, когда он ночевал вне дома. Они с Верноном продумывали целые планы побега, словно это были самые важные события в их жизни, которые они не могли пропустить даже ценой ссоры с родителями. И на самом деле, оборачиваясь теперь назад, Джису думал, что так оно и было — их отношения состояли из тысячи таких мелочей… Это было волшебное время, когда они лежали на утёсе, разглядывая звёзды на ясном небе, или сидели прямо на песке на пляже, или ютились между камней на скалах… и слушали шум волн, крики чаек. Ветер, прилетавший с моря, трепал их волосы и уносил с собой их смех и звуки музыки. Джису закрыл глаза и попытался снова это представить. Снова почувствовать тёплое плечо рядом и мягкие тонкие волосы, которые щекотали его щеку. Пытался снова воскресить в памяти, как трещит костёр, как бьются о камни волны, как шуршат маленькие, омываемые бурной пеной камушки у берега, как прохладные волны облизывают босые ступни, щекочут пальцы… Как его ладонь сжимают горячие пальцы Вернона… И ничего не почувствовал, кроме разочарования в себе. Это было тяжело, ведь в его воспоминаниях он был счастлив, он смеялся, а сейчас в его груди рокот волн отдавался болью — всё это было в прошлой жизни. Тогда всё ещё было хорошо, тогда он ещё не знал, что его ждёт, тогда он был глупым и беспечным, убегал из дома и злил родителей, беспокоящихся о нём… А потом их не стало. И ведь в ту ночь его тоже могло не быть! И от этой мысли на душе у Джису стало особенно тоскливо. «Улыбнись, я же знаю, что ты любишь меня!» — гласила крошечная записка на маленьком розовом листочке… Джису зажмурился и сжал бумажки в кулаке. Нет, нет, нет — он не хотел это вспоминать. Это было больно, давяще, он должен был быть серьёзнее, внимательнее, он должен был сделать так много вещей, а он… А его беспокоило только то, когда родители уедут на работу, чтобы они с Верноном могли прогулять школу или колледж и остаться одни, его беспокоило только это… Он проводил с семьёй так мало времени и теперь, возвращаясь назад, не мог вспомнить, когда и о чём последний раз говорил с отцом. Что было последним, что он сделал вместе со своей матерью? Почему в его воспоминаниях был только Вернон? Джису разжал кулак и вздохнул — это всё его вина, и он никогда не сможет наверстать то, что упустил. Он не знал, должен ли выкинуть бумажки, или эти воспоминания когда-то приобретут тёплый, ностальгический характер? Он разгладил смятые пальцами листы и положил их обратно, в отделение для бумаг в чехле. Он надеялся, что, когда найдёт их снова, они не разобьют ему сердце и не заставят опять страдать. Мысли бурным потоком окружили его, уносили далеко в прошлое, откуда он так сильно старался сбежать. Картинки одна за другой вставали перед его глазами, стоило только прикрыть их, — это были не сны, не кошмары, это были воспоминания, которые раздирали душу. В них Джису видел себя счастливым, в них он смеялся: беззаботно, счастливо, так, словно впереди у него была целая вечность. Он убегал из дома, едва на прощание махнув рукой матери, вышедшей его проводить. Он просил отца отложить ремонт машины, мопеда, велосипеда на следующий день, на выходные, на следующий месяц. В этих воспоминаниях он был плохим сыном, не приходящим вовремя на ужин из-за того, что Вернон не мог перестать целовать его, не мог выпустить его руки и сказать простое «до завтра». В них он плохо учился, пропуская колледж и воскресную школу, в них они с Верноном запрыгивали в попутную машину и уезжали на рок-фестивали, в парк аттракционов, смотреть на приплывших к самому побережью серых китов; он давал обещания, что поможет с ремонтом, что «потом» уберётся в комнате, что разберёт листья в саду, что съездит с отцом за новыми кранами и лопатой… Но всего этого так и не произошло — и это тоже была его вина. Джису не был уверен, что сможет себя простить за то, чем пожертвовал. Нет, он не сожалел об отношениях, он сожалел о том, что не знал, как всё обернётся, — иначе распределял бы время по-другому… А теперь исправить это он не мог — и один взгляд, одна мысль о Верноне тут же напоминала ему об этом. Конечно, сон не шёл. Проворочавшись около часа, Джису поднялся и решил выйти на улицу. Он надеялся, что свежий ветер и непривычная незнакомая обстановка немного охладят его, приведут в чувства и помогут найти трезвое решение этой проблемы. Джису не знал, куда он шёл, но когда он очнулся, то понял, что оказался в совершенно не знакомом ему районе. Он заозирался, пытаясь понять, что это за место и как ему вернуться назад. — Что ты здесь делаешь? — раздался за его спиной знакомый голос. Джису обернулся, тут же встречаясь с удивлённым взглядом Джонхана. Тот стоял, опираясь на мопед, и вертел в руках свой телефон. — Ты выздоровел и решил, что тебе можно вот так разгуливать в одной рубашке? — спросил он, и Су заметил, как он наморщил лоб. — Я… — замялся Джису, запуская руки в карманы. — Почему меня никто никогда не слушает? — Джонхан покачал головой и сел на мопед. — Раз в моей помощи никто не нуждается, то сегодня я вернусь поздно, — он завёл двигатель и скрылся за поворотом раньше, чем Джису успел сказать «постой». Джонхан был прав. Джису только сейчас вспомнил о том, что у него температура и что на кухонном столе его ждёт термос с уже давно остывшим чаем, а на плите — куриный суп. Он вздохнул. Это было глупо — выйти из дома, ещё глупее было пойти куда глаза глядят — и заблудиться… Но самым глупым было дать Джонхану уехать! К вечеру станет прохладнее и, если он не успеет вернуться, то определённо не встанет с постели следующим утром. Джису тяжело вздохнул: он дурак, и, возможно, это неизлечимо. Внезапно вдалеке раздался шум мотора, и через пару секунд рядом с Джису остановился мопед. Джонхан снял шлем и одарил Су хмурым взглядом. — Сейчас я отвезу тебя домой, потому что мне по пути. Ты ляжешь в кровать и будешь лежать там, пока я не разрешу тебе встать, — пробурчал он, доставая из сидения второй шлем и протягивая ему рюкзак. — Садись. Джису посмотрел на мопед и прикусил губу: в его контейнере, который он арендовал в порту в Америке, стоял точно такой же… Он оставил там множество вещей, на случай, если решит когда-то за ними вернуться или перевезти всё на новое место. Джису вздохнул и провёл пальцами по сидению. — Ты будешь садиться? — поторопил Хан. Су кивнул и нацепил на себя шлем. — Обхвати меня крепче, — скомандовал Джонхан, когда Джису надел на себя его рюкзак и сел сзади. Хан оказался худым и костлявым. Су под своими пальцами даже через рубашку ощутил его тонкую горячую кожу и острые рёбра. Джису чувствовал вину, но не знал, что сказать. А потому сильнее сжал руки и опустил подбородок на чужое плечо. Он знал, что из-за скорости, ветра и шлема Хан его не услышит, но всё равно тихо произнёс: «Прости». Когда они подъехали к дому, Джонхан всё ещё выглядел хмурым, и вокруг его глаз скопились от напряжения морщинки. — Надеюсь, ты понял, что я был предельно серьёзен, — произнёс он, а Джису отчего-то захотелось улыбнуться. Ещё несколько минут назад он ненавидел и терзал себя, его настроение готово было утопить его изнутри, и всё, что Су хотелось, — убежать от себя, от всего мира… А теперь, стоя рядом с обижающимся на него Ханом, он чувствовал себя способным на серьёзные поступки и готовым встретиться со своими проблемами лицом к лицу. — Конечно, — кивнул Джису, — я буду ждать тебя в своей постельке, — он хмыкнул, а щёки Джонхана вмиг вспыхнули, и он надулся ещё сильнее. — Я не это имел в виду! — он протянул руку и сдёрнул с Джису свой рюкзак. — Мне пора работать, — Джонхан отвернулся, быстро заводя мотор, а Джису почувствовал, как снова улыбается. «Какая глупость», — подумал он, провожая спину быстро удаляющегося Хана взглядом. В доме было тихо и одиноко, но Джису прогнал от себя эти грустные мысли. Он не хотел больше думать об этом — он действительно устал и собирался лечь спать. Еда не лезла в горло, а потому, разувшись, он сразу лёг в постель, укутавшись двумя одеялами. *** Разбудил Джису странный шум в саду. За окном было ещё светло, а значит, прошло всего несколько часов. Он потянулся, не понимая, выспался или нет, и поднялся. Возле порога, разложив перед собой инструменты, сидел Джонхан. — Ой, это было громко? — виновато спросил он, когда Су опустился рядом. — Я не собирался тебя будить. — Я не хочу больше спать, — отмахнулся Джису, тут же интересуясь занятием Хана. — Что это? — Да я доделывал этот чёртов бойлер: у нас скопилось много вещей, которые надо постирать, а греть воду на кухне и таскать туда-сюда неудобно, — Джонхан покрутил в руках детальку и посмотрел на Су, — по-моему, я справился. Он поднялся и на время скрылся в душевой, а затем оттуда донёсся его радостный восклик: «Она работает!». Джису хмыкнул и опёрся спиной о косяк двери. Вечернее солнце приятно припекало его лицо, и он прикрыл глаза. — Только здесь не усни, — раздалось рядом, и его затылка коснулась чужая ладошка, ероша волосы. Это оказалось неожиданно приятным. — Тебе помочь со стиркой? — спросил Джису, когда Хан перестал пропускать через пальцы его волосы и поднялся в дом. — Тебе помочь изображать больного и научить лежать и пить лекарства? — передразнил его Хан. — У тебя есть грязные вещи? — спустя секунду спросил он, и Джису кивнул. Стирка была весёлым занятием: пена, сдуваемая ветром, разлетелась по всему саду; крупные пузырьки переливались на закатном солнце, а Хан так весело смеялся и рассказывал различные истории, что Джису впервые за всё время ощутил себя на своём месте. Он успокоился и перестал нервничать, даже плохие грустные мысли на это время исчезли из его головы. Джонхан время от времени заставлял его мерить температуру, пить лекарства и успевшие надоесть за это время суп и чай, но это не портило витающей в воздухе беззаботной атмосферы. Когда Джонхан поднялся, чтобы начать развешивать уже чистое бельё, в конце сада скрипнула калитка, и показался взъерошенный и отчего-то взволнованный Сынчоль. — Эй, феечки, — окликнул он Джонхана и Джису и помахал им рукой. — Почему вы игнорируете свои телефоны? Джису непонимающе нахмурил брови и полез в карман, чтобы проверить. Ожидаемо, телефон не включился — сел. — А зачем ты звонил? — спросил Джонхан. — Что-то случилось? Сынчоль всё ещё стоял в воротах и неоднозначно окидывал их задумчивым взглядом. — Вообще-то, у нас гости, — вздохнул он и прошёл в сад. — Мне пришлось отпроситься с работы, чтобы этот ребёнок не потерялся! — важным тоном проговорил Сынчоль, делая шаг в сторону, и в эту секунду Джису тяжело выдохнул. В сад медленно и неуверенно вошёл Вернон. — Я не ребёнок, — пробормотал на корейском с ужасным акцентом Вернон. Он не сводил взгляда с Джису, а тот только хватал губами воздух и чувствовал, как его охватывала паника: когда он думал, что готов встретиться с проблемами лицом к лицу, он не думал, что вселенная воспримет это так буквально! Вернон выглядел потерянным и встревоженным, переминался с ноги на ногу. Волосы, раздуваемые ветром, пушистым ореолом из кудрей обрамляли его голову, и это делало его особенно невинным. Они были ровесниками, но сейчас, видя его грустный и затравленный взгляд, Джису думал, что он вернулся на много лет назад. В тот день, когда Вернон пришёл к нему и сказал, что по странному стечению обстоятельств не представляет своей жизни без него… Джису вздохнул и поднялся. — Привет, — тихо произнёс на английском Су, и Вернон сделал неуверенный шаг в его сторону. — Джошуа, — тихо начал он, и его голос дрогнул. — Можем ли мы поговорить? — его взгляд скользнул по Джонхану, всё так же стоящему рядом с бельём в руках и внимательно смотрящему на него в ответ. — Пожалуйста? Джису ещё раз тяжело вздохнул и кивнул. Махнув Вернону рукой, он повёл его в свою комнату. Войдя, Джису осмотрелся, пытаясь найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться взглядом, лишь бы не оборачиваться, лишь бы не смотреть на Вернона. Дверь за его спиной тихо захлопнулась, и тёплые руки внезапно обвили его за талию. В плечо упёрся мокрый нос, и Джису услышал тихий и полный отчаяния вздох. — Джошуа… Джису опустил голову: а что он ждал? Что это будет серьёзный разговор с подписанием бумаг и соглашения о расторжении отношений? Смешно. Вернон оставался Верноном, и Су должен был предполагать, что всё произойдёт именно так. — Вернон… Я, — начал он, но тот его перебил. — Я понимаю, что ты меня не ждал, что, вероятно, ты сбежал, потому что я давил на тебя, потому что меня слишком много, потому что я надоедливый и прочее… — забормотал Вернон в его плечо, и Джису чувствовал движение его губ и горячее дыхание, от которого на коже появились мурашки. — Но я не могу вот так, по телефону… взять и оборвать всё то, что было между нами. Вернон вздохнул и поменял положение головы, упираясь в плечо Джису лбом. Мягкие волосы знакомо щекотали Су шею. — Я хотел увидеть тебя, услышать твой голос… Я хотел поговорить с тобой ещё хотя бы раз вот так, стоя рядом, чтобы знать, что это всё не мой страшный кошмар, Джош… — Джису почувствовал, как на его рубашку капают чужие горячие слёзы, и сердце в груди болезненно сжалось. Он не хотел этого! Не сейчас! Он не был готов к тому, чтобы выяснять отношения, чтобы говорить на эту тему: это было слишком тяжело, забирало слишком много сил. — Вернон, я не знаю, что тебе сказать, я… — снова начал он и замолк: слов действительно не было. — У тебя больше нет чувств ко мне, — закончил за него Вернон и сжал его рубашку на груди. — Ты бежишь от всего этого, от воспоминаний, от любого напоминания о прошлом… я понимаю. Джису чувствовал его всем своим телом, он понимал, с каким трудом ему даётся этот диалог, и ему бы очень хотелось всё переиграть, забрать свои слова назад, обернуться, прижать его к себе и утешить, сказать, что всё наладится, что всё будет хорошо, что они вернутся вместе домой и всё будет как раньше — но это было невозможно. Джису понимал и чувствовал это так же отчётливо, как упёршиеся в его плечо чужие губы, как горячие ладони, обвивающие его и прижимающие к себе. — А я задыхаюсь без тебя там, — всхлипнул Вернон. — Ты хочешь быть рядом со мной, даже зная, что я ничего не испытываю? — Джису вздохнул. Он знал его ответ, это был риторический вопрос. — Я хочу быть с тобой и наполнять твою жизнь смыслом, как и много лет назад… Но теперь я не могу сесть рядом и сказать «Привет, меня зовут Вернон, и теперь я твой лучший друг», — его голос дрогнул, и Джису непроизвольно поднял руку и сжал его ладонь. Лучший друг. Был ли на земле человек, который знал бы его лучше? Имел ли Джису право осуждать Вернона за то, что он хотел быть рядом с ним, несмотря ни на что? — Прости, — вздохнул он, и Вернон в ответ прижался ещё сильнее. — Я хочу быть рядом. Болтать о всякой ерунде, уходить с пар, чтобы вместе поиграть фолк в гараже, хочу танцевать под дурацкие попсовые песни вместе с тобой, как раньше, слушать твои каверы или как ты читаешь мне вслух… Даже если всё это было ошибкой, даже если нам не стоило… Я был твоим другом все эти годы. Я скучаю по тебе… — рыдание стали громче, а чувство вины в Джису — больше. Казалось, оно заполнило собой всю эту комнату и давило на него. — Я не могу дать тебе того, что ты хочешь, — он сжал руками ладони Вернона на своей груди. — Я убежал, но всё ещё не могу себя найти… Джису разорвал объятия, опуская руки Вернона, и обернулся. Тот смотрел на него, его глаза были красными, а на ресничках дрожали крупные капли слёз, готовые вот-вот сорваться. Джису вздохнул и взял его лицо в свои ладони, тут же стирая слёзы пальцами. — Ну прости меня, Вернон, я не знаю, сможем ли мы вернуть что-то, но сейчас я… Вернон отвёл взгляд и шмыгнул носом. Джису видел, как тот сдерживается из последних сил. — Я всё ещё люблю тебя, — тихо прошептал Вернон и сделал шаг назад, тут же отворачиваясь. Он вытер лицо рукавом, а затем схватился за ручку двери. — Я люблю тебя! И чёрт возьми — это так больно! Он снова заплакал, и Джису с тяжёлым сердцем смотрел на его дрожащую спину, на опущенные сутулые плечи. Он поднял руку и сжал его плечо. — Вернон… Тот резко вырвался и, открыв дверь, выбежал в коридор, а затем, спотыкаясь и обуваясь на ходу, — прочь. Джису понимал, что, наверное, должен его догнать, но сил уже не осталось. Он прижался лбом к косяку двери и тяжело выдохнул — у него поднялась температура, а в душе бушевал целый вулкан различных чувств и мыслей. Он осел на пол и закрыл глаза: всё, что ему хотелось, — просто провалиться в небытие и больше ничего не думать, не чувствовать и ни о чём не беспокоиться.