Стон

Это была странная жизнь. Трое одиноких мужчин, заключенных в ограниченное пространство дома и сада, в гуще которого без устали колдовал безразличный к безумствам этого мира садовник. Такой же одинокий, но, в отличие от них, хорошо знающий, что такое радость соприкосновения с тем, что по-настоящему дорого: с увядающими цветами, с деревьями, роняющими последние листья, с извилистыми дорожками, посыпанными чистым речным песком… Садерс редко выезжал за пределы усадьбы, делая это в исключительных случаях, когда его личное присутствие было необходимо. Вынужденные расставания были настолько мучительны, что всю обратную дорогу он раздраженно орал, срывая на Ди свое нетерпение и свой неуправляемый страх: вернувшись, он непременно найдет свой дом опустевшим. Но Шерлок неизменно сидел у камина и, заслышав шаги, равнодушно поворачивал голову в сторону двери. — Привет, Шерлок. — Привет. Чаще всего он спал. В последнее время это состояние стало привычным — некая форма выживания в непригодных для бытия условиях. Анабиоз, приближенный к смерти. Никаких снов, абсолютная чернота, в которую он с облегчением погружался, едва голова касалась подушки. «Наплевать» стало его девизом. Очень легко смириться с тем, с чем смириться немыслимо, когда всё обстоит именно так. Трудно представить, но постепенно Шерлок входил во вкус своего полумертвого существования, находя в нем извращенную сладость. Ни отчаяния, ни скуки. И кто сказал, что не это изначально предназначалось ему Судьбой? Чем он лучше красавчика Ди? Ди, который, какими бы ни были его муки, живет и дышит лишь в этих стенах. И попробуй его прогони… Иногда сознание неяркой вспышкой озарял интерес: чем и когда всё это закончится? Вечно это продолжаться не может. Так не бывает. Хотя… Однажды он может просто никого не узнать, и спасительное безумие сделает его покорным и, кто знает, возможно, абсолютно счастливым. Жаль, конечно. Но наплевать. Он почти не смотрел телевизор, редко читал. Вся жизнь была сосредоточена в кресле возле камина, где он без устали смотрел на огонь. Или в кровати, где он либо спал, либо трахался. Садерс не скрывал беспокойства: апатия Шерлока была очевидной, а его сексуальная ненасытность — пугающей. И радости не приносила. Он беззвучно кончал, и вскоре снова готов был принять Сада в себя. — Отдохни. — Тебе надоело трахать меня? — Я не трахаю, я люблю. — Вот и люби. * Потом это резко прошло, словно, отыграв театральный сезон, Шерлок вернулся в реальность, став самим собой: холодной, молчаливой и неприступной мечтой. Он уже ничего не хотел и отдавался Садерсу, не скрывая ненависти и отвращения. Его руки и ноги были мертвенно холодны. Рот — каменно тверд. А сердце… Сердце равнодушно стучало, не зная перебоев и срывов. Так продолжалось два месяца. *** — Братец ничуть не обеспокоен твоим долгим отсутствием. — Плевать. Садерс соврал. Он видел Майкрофта Холмса несколько раз, наблюдал, как быстро теряет самообладание этот всегда невозмутимый чиновник, как едва заметно подрагивают его холеные пальцы, крепко сжимающие дорогой телефон, который в последнее время он почти не выпускает из рук… *** Шерлок ненавидел его даже в постели. Прежде всего в постели. Он сжимался в тугой узел, и Сад порою не знал, как к нему подступиться. Каждая близость причиняла страдания. И не только душевные. Шерлок превращался в неприступную крепость, мышцы его каменели, и от бессилия Садерс едва не плакал. Ему так хотелось войти в него нежно и ласково, наслаждаясь плавным проникновением, двигаться медленно, постепенно наращивая темп, дюйм за дюймом раскрывая любимое тело, томя и искушая, возбуждая и даря удовольствие. Вместо этого он жестко проталкивался, кривясь от боли, которую испытывал сам, и которую причинял тяжело дышащему любовнику. — Больно? — Трахай. С таким Шерлоком было невыносимо трудно. Садерс очень устал. Устал каждый день бороться. И каждый день бояться потери. * — Почему ты не хочешь признаться, что тебе хорошо? — Потому что мне не хорошо. — Гордый? Я люблю тебя, гордый. Но я тебя сломаю. — Успокойся, уже сломал. * — Почему ты не хочешь любить меня? Ты хорошо подо мной кончаешь. Думаешь, я не вижу? Ты обвиваешь меня ногами так сильно, что потом болят поясница и ребра. Ты молчишь, но губы твои искусаны в кровь — так хочется тебе закричать. Неужели наслаждение для тебя преступно? Не испытывай моего терпения, Шерлок. Поцелуй хоть бы раз… Сволочь! Жестокая, холодная сволочь! — Жестокая? * — Трахни меня! Прошу. Хочешь, встану перед тобой на колени? Никому… ни одному… живому существу я ещё ни разу не позволил... А тебя умоляю. Хочу, чтобы ты двигался во мне, кончал в меня. Как же сильно я этого хочу. Тварь! Ненавижу! Тебе так нравится видеть моё унижение?! Умоляю тебя, Шерлок. Хочешь, встану перед тобой на колени?! — Не хочу. * Шерлок сопротивлялся, и Сад находился на грани. Его анус разбухал от прилива крови, и он трахал себя рукой, вызывая в Шерлоке рвотный рефлекс одним только видом этого отвратительного соития. Сипло вырывающееся дыхание, перекошенное оргазмом лицо и мокрые пальцы, от которых он почему-то не мог отвести взгляда, были настоящим кошмаром. Для них обоих. Дверь в тайную комнату была заперта, ключ сожжен, став символическим мостом в прошлое. И, да, Сад тогда не ошибся - он едва не рыдал, впиваясь зубами в кулак, горя лишь одним желанием: почувствовать наполненность и боль, резкое движение внутри, искусственное обладание, которого он лишил себя так опрометчиво. Шерлок его брать не хотел. *** Утро было холодным, промозглым и серым. В то ветреное, пасмурное утро шутить с Садерсом было опасно. И возражать ему было нельзя. И надеяться на лучшее. Такое уж это было утро. Только вот Шерлок об этом не знал… Взгляд заливала свинцовая тяжесть. Садерс смотрел исподлобья, и по телу прошлась ледяная волна. Ночью он к Шерлоку не прикоснулся — лежал рядом, словно окаменевшая глыба. Шерлок ждал, с невнятной тревогой ощущая клубящуюся вокруг опасность. Время от времени он впадал в забытьё, но тут же просыпался, вздрагивая всем телом и вслушиваясь в ровное дыхание так и не сомкнувшего глаз любовника. — …Сегодня ты трахнешь меня. Вставишь свой блядский член в мою задницу. — Никогда этого не будет. Можешь сразу меня убить. Воздух заискрился почти ощутимо — так, что на теле вздыбились волоски, и тревожно дрогнуло сердце. — Убить? — Голос спокоен и безмятежен, улыбка загадочно змеится на тонких губах, пальцы трепетно прикасаются к подбородку, и ужас пронзает Шерлока с головы до ног. — Ну что ты, мой сладкий упрямец. Что ты. Я же так сильно тебя люблю…