Стон

Он добрался до дому едва живой. Отсутствие миссис Хадсон делало его почти счастливым. Своего потасканного, полупьяного вида он бы ни за что не скрыл от неё, не смог бы утаить следы этой ночи от её заботливых глаз. Сегодня ключ повернулся в замке оглушительно громко, гулким эхом отскочив от стен бесконечно пустой квартиры, сегодня тишина и пустота были спасительны и благословенны: на потрясенный взгляд домохозяйки его бы точно сейчас не хватило… Но тишина длилась недолго — лишь только за Шерлоком захлопнулась дверь, в недрах квартиры запел «забытый» им телефон. Шерлок не сомневался, что это Садерс — брат редко беспокоил его раньше обеда. Кроме того, соблюдая негласное соглашение, созванивались они по спонтанно возникшему графику: один раз в три дня, в том случае, если не было внештатного повода. Майкрофт с радостью звонил бы ему каждый день, в этом Шерлок не сомневался. Он беспокоился, но тем не менее стоически выдерживал этот странный, но хорошо понятный Шерлоку график, не нарушая незримых границ и оставляя нетронутым жизненное пространство младшего брата. Но силу его беспокойства Шерлок чувствовал на любом расстоянии. Это его согревало. Когда-то давным-давно… Это мучило его и причиняло сильную боль. Теперь… Они созванивались вчера, и Шерлок сообщил, что у миссис Хадсон несчастье, что она уехала и вернется не скоро. Как же хотелось ему услышать многочисленные вопросы, которые раньше так сильно его раздражали! Несколько мгновений он малодушно ждал и надеялся: вот сейчас Майкрофт насторожится и задаст тот самый, главный вопрос: что происходит, Шерлок? И тогда он не выдержит — выплеснет до последней капли весь ужас последних месяцев, откроет свою позорную тайну, а там будь что будет. Ведь это же Майкрофт, он бывал и не в таких передрягах. Но тот лишь выразил сочувствие и уверенность, что у миссис Хадсон, даст бог, всё образуется. Вероятно, проблема, занимающая в данный момент самого Майкрофта Холмса, была несоразмерно велика и сложна. На большее, чем легкая встревоженность и вопрос-утверждение «надеюсь, у тебя всё в порядке» времени у занятого человека не нашлось. Что ж… Что бы ни происходило там, в недосягаемом пространстве высоких сфер, чем бы так всецело ни был поглощен его брат, это так или иначе спасло ему жизнь… …Телефон не умолкал, и Шерлок упивался исступлением Садерса, его отчаянной жаждой услышать желанный голос, понять и почувствовать, что с ним сейчас происходит. Да пошел ты, урод… Ты ещё тысячу раз пожалеешь! Но все-таки лучше ответить, и ответить прямо сейчас. Дотащиться до спальни и найти на подоконнике телефон, потому что через пару минут тело перестанет ему подчиняться, а упасть без сил на лестнице собственной квартиры показалось Шерлоку верхом унижения и слабости. Он не предполагал, что можно так долго и трудно преодолевать несколько не слишком крутых ступеней, что кости могут так мучительно ныть, что каждая мышца может превратиться в ворох пылающих углей. Как смог он добраться до дому в состоянии, близком к болевому и моральному шоку? Его «да» прошелестело чуть слышно. — Надеюсь, этот недоносок справился со своей задачей? — Шерлок мог бы поклясться, что в душе Садерса беснуется настоящая буря, как бы ни силился он придать своему голосу насмешливое безразличие. Подыгрывать ему не было никакого желания. Было желание его прикончить. — Зачем ты покалечил Дэвида? — Кого? Ах, этого… Велика потеря! Для чего какому-то ничтожному клерку язык? Неужели ты думаешь, что он может поведать миру что-то, действительно стоящее внимания? Шерлок молчал, и молчание это обескураживало, вынуждая Садерса продолжать. Вольно или невольно, но всё, что он говорил, выглядело как оправдание, и, осознавая это, он страшно бесился. — И потом, ты должен был наконец-то понять, что я не шучу. — Я давно это понял. — Так какого же дьявола… — бешенство наконец-то нашло себе выход, заклокотав в горле непривычно визгливым криком, — … какого ебучего дьявола ты корчил из себя святую невинность?! Раздвинул бы ноги прямо там, на своём ковре. Я звал тебя, я тебя уговаривал! Но тебе было отвратительно! — Он на секунду запнулся, справляясь с сильнейшим волнением. — Все жертвы на твоей совести, Шерлок. Все до одной. А я умываю руки*. Ну, давай, давай, взвали мне на плечи всю тяжесть своих безумств. Я и так уже согнулся, выпятив зад на всеобщее обозрение. Оба не произносили ни слова. Шерлока потряхивало от озноба и пульсирующей боли в висках. Садерса колотило от ревности. — Как ты себя чувствуешь, Шерлок? — прервал он молчание. — Так, как ты и хотел. Пьян. Воняю чужим ртом, чужим членом и чужой спермой. Он кончил мне в рот, а потом отымел на ковре… Даже сквозь трубку он почувствовал, как яростно дернулся Садерс. — Заткнись! Заткнись, грязная тварь! Заткнись! Заткнись! Уже кровоточит? А чего же ты ждал? — Зачем ты звонишь? Я жутко устал, и, если ты, конечно, не против, принял бы душ и выспался. Вечером мне снова тащиться в твой гомосексуальный рай. — Сегодня ты не увидишь рая, сегодня тебя ожидает ад. — Сад наконец-то справился с чувствами и заговорил почти дружелюбно. — Насколько я понимаю, по-другому ты не можешь назвать то место, где обитаю я. Ди приедет за тобой в половине восьмого, и ночь ты проведешь в уютной атмосфере чистилища. — Сад… — Что? — Голос заметно дрогнул, и от досады Шерлок скривился — какого черта он назвал его этим домашним именем? Но интимное Сад уже прозвучало и было услышано. Ярость тут же сменилась теплом и заботой: — Отдыхай, мой мальчик. Отдыхай. Телефон застонал короткими гудками. Черт! * Ни горячий душ, ни крепкий кофе, ни две таблетки парацетамола не принесли Шерлоку облегчения: его по-прежнему ломало и лихорадило. Он пробовал спать, но голова гудела от мыслей, мечущихся, словно шарики в бешено вращающемся барабане, и каждая была хуже другой. Ощущение собственной грязи не покидало. Он провел ночь с мальчишкой, который его купил. А по сути, купил его Садерс. Купил не на ночь — на всю жизнь, потому что если завтра, наигравшись в любовь и боль, он забудет о существовании Шерлока, сам Шерлок не сможет забыть ничего. Промаявшись без малого три часа в холодной, пустой квартире (о том, чтобы затопить камин в этот тронутый первым морозцем день, не могло быть и речи — Шерлока и без камина то и дело бросало в жар), он все же уснул, неловко скорчившись в кресле. Проснулся продрогший до костей и голодный. Одинокий. Больной. Наполненный отчаянием до краев. «Умереть бы сейчас в этом кресле…» Тоска была невыносимой. До слез хотелось услышать человеческий голос. Любой, даже ненавистный. Погруженная в полумрак гостиная, освещенная лишь уличными фонарями, казалась чужой. Негромкая мелодия телефона взорвала тишину, эхом отзываясь в каждой клеточке, в каждом нерве. — Я жду тебя у дверей. Его снова везут в постель? Трахать? Сосать? Или, напротив, насадят его рот на чудовищный поршень и жестоко изнасилуют горло? Плевать. Лишь бы не быть одному. Он с трудом вытащил себя из нагретого кресла и, не прополоскав рот, не пригладив разворошенные кудри, направился к гардеробу. Запирая дверь, он даже не вспомнил, во что был одет. «Здесь никогда больше не будут улыбаться», — с тоской думал он, долго и как будто впервые рассматривая крошечные царапинки на потускневшем металле знакомого номера 221в. Не сказав ни слова и даже не посмотрев в его сторону, Ди повернул ключ в замке зажигания, рывком срывая с места свою адскую колесницу. Шерлока изрядно тряхнуло, и тугой комок тошноты подкатился к самому горлу. — Черт! По-прежнему молча Ди поднял внутрисалонную перегородку, и Шерлок оказался один на один с бархатным полумраком. Машина ехала плавно, еле слышное урчание убаюкивало, и неожиданно для себя уже через десять минут Шерлок погрузился в глубокий сон. Проснулся от неподвижности и тишины. Машина стояла на обочине пустынной дороги, а вокруг простирался унылый ноябрьский пейзаж: уходящие в небо поля, грязно-желтые, с жирными подпалинами черноты. Впервые Шерлок увидел кусочек дороги, по которой всё тот же Ди вез его когда-то в маленький, сказочно милый дом. Ди сидел очень близко, касаясь его коленями и наблюдал, как он приходит в себя. «Если сейчас он меня убьет, я буду ему благодарен и непременно вымолю у господа прощения для его несчастной души». — Шерлок. — Что? — Можно мне… Можно я тебя поцелую? Этого он ожидал меньше всего. Черт бы побрал этих дьяволов! — С каких это пор отсос называется столь романтично? — зло огрызнулся он. Ди мученически скривился, и, на мгновение опустив глаза, качнул головой: — Я хочу поцеловать тебя в губы. Шерлок расхохотался. Накопившееся безумие последних дней и ночей безудержно рвалось на волю, и, найдя наконец-то выход, фонтанировало истерическим смехом. — Господи, это невыносимо, — стонал он сквозь судорожные всхлипы. — Невыносимо! Ди терпеливо ждал, и когда отчаяние Шерлока иссякло, когда тот постепенно затих, вытирая ладонью глаза, повторил: — Я хочу поцеловать тебя. — Ты нашел для этого самое подходящее время, Ди. Ночью мне кончил в рот какой-то сопляк, я выпил почти два стакана водки, и во рту у меня сейчас сосредоточена знаменитая лондонская свалка**… Целуй. Он дурашливо вытянул губы. Ди прикоснулся к нему очень трепетно, и, придвинувшись поближе, приобнял за плечи. — Какие теплые… — шепнул он, влажно пробегаясь языком по пересохшему рту. — Впусти меня, Шерлок, прошу. — Ты просишь шлюху? — тихо произнес Шерлок, поневоле размыкая губы, и язык Ди торопливо, словно боясь упустить момент, протолкнулся внутрь. Он упивался поцелуями, Шерлок чувствовал это. Чувствовал его дрожь, и это не было похотью. Это было наслаждением, восторгом, утолением многовековой жажды всего человечества, нуждающегося в близости и тепле. На несколько секунд отрываясь от губ, Ди гладил, ласкал его щеки и лоб, и вновь прижимался к губам, горячо выпуская из легких воздух, словно делясь им с Шерлоком, словно пытаясь вдохнуть в него жизнь. Он обнимал его очень крепко, но в этом объятии было больше желания защитить, уберечь, спасти, чем желания обладать. Его язык нежно сплетался с языком Шерлока, посасывая его, наслаждаясь вкусом слюны и перламутровой гладью зубов. Казалось, он может целовать его бесконечно, жадно втягивая в рот разомлевшие, мягкие губы, вздыхая от удовольствия и непонятной нежности, но Шерлок отстранился, прервав этот странный, удивительный поцелуй. — Шерлок… — Голос отозвался в сердце щемящей тоской, и Шерлок глубоко вдохнул, пытаясь восстановить дыхание. Он совсем его не хотел, но это не удивляло — Шерлок подозревал, что никого и никогда больше не захочет. Но и Ди не пытался коснуться его ниже пояса, хотя горящие глаза выдавали его с головой: он возбудился от поцелуев. — Зачем всё это? — Не знаю. Я уеду, Шерлок. — Ты его больше не любишь? — Люблю. И всегда буду любить. Я знаю, какой он. Знаю больше тебя. И люблю всё равно. Но ты прав, пора начинать жить. Целуя тебя, я понял, что это возможно. Вдруг и мне повезет встретить такого, как ты? — Лучше не надо. Такого, как я, не надо. Когда ты едешь? — Не знаю. Скоро. Они помолчали, не глядя друг на друга. — Ты потрясающий, — тихо сказал Ди. — Я так тебя ненавидел! Я готов был разорвать тебя на куски. Шерлок усмехнулся. Ди провел ладонью по его скуле. — Я мог бы кончить, просто целуя твои губы. Не удивительно, что он помешался. — И горько добавил: — Уеду… А ты, Шерлок? Как же ты? Шерлок посмотрел на него долгим взглядом, и щеки Ди вспыхнули ало и ярко. — А я останусь. Поехали, Ди. Ди молча вышел, и, когда машина мягко тронулась с места, не поворачивая в сторону Шерлока головы, произнес: — Габриэль. — Красиво. * Садерс поджидал их в гостиной, сидя у пылающего камина. Шерлок физически ощутил его дрожь, его порыв вскочить, бросаясь навстречу: обнять, прижать к себе или убить на месте — Саду всё одинаково больно. Едва заметным кивком он выпроводил из комнаты Ди, проследив за ним недоуменным взглядом. — Что с ним? — вопросительно посмотрел он на Шерлока. — Что ты с ним сделал, несносный мальчишка? Поцеловал своими потрясающими губами? Он натянуто рассмеялся. — Да, — коротко ответил Шерлок. — Это запрещено? Ноздри Садерса дрогнули в новом приступе бешенства. Он сделал шаг по направлению к Шерлоку. — Только попробуй, гаденыш. Только попробуй! Он мой, и всё здесь мое! Шерлок смотрел бесстрастно, и Сад хорошо понимал, насколько глупо выглядит, ревнуя того, кого совершенно не любит, к тому, кого любит до остановки дыхания. Но сдерживать ярость было уже невозможно, и, схватив ополовиненную бутылку, он с силой зашвырнул её в пламя камина. — Шлюхи! Все до единого! Весь этот блядский мир полон мерзких блядей! Яркая вспышка огня мгновенно его отрезвила, вернув лицу спокойствие и радужную улыбку. — Мальчик мой, я запрещаю тебе пользоваться моими любовниками. Это опасно для жизни. Холодок пробежал по спине, вызвав невольный озноб и вздыбив на теле короткие волоски. — Я не пользуюсь чужими любовниками. — Вот и прекрасно. Сад приблизился и вгляделся в изможденное, дорогое лицо. — Ужасно выглядишь. Что ж, напою тебя кофе. — Он повернулся в сторону кухни, бросив через плечо: — Сварю его сам. Шерлок нехотя двинулся следом и тяжело опустился на стул с высокой удобной спинкой. — Знаешь, Шерлок, я понял, что мечты должны исполняться. Пить с тобою кофе на теплой кухне — это так по-домашнему мило. И так непритязательно, ты не находишь? Иногда самые обыкновенные мечты оказываются самыми необыкновенными. Парадокс. Он поставил перед ним большую оранжевую кружку, и Шерлок признал в ней точную копию той, что осталась в сушилке на Бейкер-стрит. Садерс лукаво хмыкнул: — Да-да. Хочу, чтобы ты чувствовал себя здесь, как дома. Сохраняя невозмутимость, Шерлок сделал глоток и, неожиданно сильно обжегшись, вскрикнул, прижав ладонь к покрасневшим губам. На глазах выступили слезы, и одна из них выкатилась прозрачной каплей. За секунду Сад оказался рядом. — Тебе больно? Больно, да? Он обхватил руками его голову и крепко прижал к себе, запустив пальцы в нечесаные вихры, поглаживая теплую кожу, целуя макушку. — Мальчик мой… Прости. Прости меня, ради бога. * Они сидели в гостиной напротив друг друга — жаркая смесь ненависти и любви. Шерлоку казалось, что он никогда отсюда не уходил, настолько привычными были звуки и запахи: негромкое потрескивание поленьев в камине, шорох оголенных ветвей за окном, аромат кофе и коньяка… — Почему ты убиваешь? Зачем? — Захотел поболтать перед сном? Садерс смотрел с нескрываемой нежностью, как на большого ребенка, которому приходится объяснять прописные истины. — Власть, Шерлок. — Тебе недостаточно власти? — Я не об этом. Не о той власти, что ты имеешь в виду. Разве же это власть? Игрушки. Смешные кривлянья смешных людишек. Власть над человеческой жизнью, какой бы ничтожной она ни была — вот истина, вот подлинный смысл. Всё остальное — не стоящие внимания пустяки. Шерлок усмехнулся. — Не усмехайся, мой мальчик. Почему ты здесь? По лицу Шерлока прошла заметная судорога, заключавшая в себе массу эмоций: от отчаяния до желания растерзать, вцепиться в горло и не отпускать, пока пальцы не проникнут под кожу и не вырвут кадык. Садерс весело рассмеялся. — Вот-вот! Сейчас ты в бешенстве. Ты близок к убийству. Но ты ни за что не убьешь. И дело не в морали, мой мальчик. Ты просто испугаешься это сделать. Он поднялся с кресла и расположился у ног Шерлока, глядя на пляску огненных лоскутков. — Уязвимость, Шерлок… Слишком много болевых точек, слишком много рычагов. Несмотря на твою отстраненность и внешнее безразличие, ты полон страха за своих. Да что там говорить, даже за чужих, незнакомых. Ты жертвуешь собой, ты полон противоречий и ужасных сомнений, ты на самом краю пропасти… И, я уверяю тебя, обязательно в неё упадешь. Именно ты — Шерлок Холмс, умный, красивый, полный надежд и стремлений. Как бы ни старался ты уйти от действительности, обманываясь иллюзией, что всё это происходит где-то в параллельной вселенной с человеком, поразительно на тебя похожим. Но это ты, мой мальчик, ты. Заложник тех самых «своих», ради которых так глупо себя растратил. Пристальный взгляд, пропитанный жаром огня, гипнотизировал, проникая в самое сердце: я прав, Шерлок… согласись, что я прав… — А вот у меня больше нет своих. Знаешь, откуда эта безграничная власть? Думаешь — деньги? Деньги, конечно, решают многое. И вместе с тем ничего не решают. Они дают только видимость власти, потому что стоит лишь прикоснуться пальцем к кому-нибудь из «своих», и человек, купающийся в деньгах, становится слабым и дрожащим от ужаса. Жизнь не выкупишь, Шерлок, если её предел наступил. — Садерс резко поднялся и прошелся по комнате, создавая прохладные волны с легким ароматом мускуса, сандала и хвои. — Моя власть безгранична, мой мальчик, потому что мне никого не жаль. Все, кто был достоин, уже ушли. Даже ты, Шерлок… — Он остановился напротив, пристально всматриваясь в его лицо. — Даже ты не лишил меня этой власти. Мое сердце разрывается от любви и тоски, но если придется выбрать, я выберу не тебя. Я выберу себя, свою жизнь, свои интересы. А мир пусть катится к чёрту, и ты вместе с ним. Всё просто. Никаких рычагов, никакой уязвимости. Расчетливость, хладнокровие, бескомпромиссность и равнодушие к судьбам так называемого человечества. Я никогда не знал своего отца. Теперь я часто думаю: может быть, Лорена зачала меня от Дьявола? Он снова присел и обнял колени Шерлока. — В письме я назвал тебя шлюхой… Я погорячился. Ты не шлюха. Ты дрожащий от страха овечий хвост, только и всего. И потому ты будешь день за днем приходить в дешевый человечий отстойник и продавать свое тело каждому, кого я к тебе подошлю, недоумевая: как такое возможно, как мог ты оказаться в подобном дерьме? Легко! А когда мне наскучит тщательный отбор кандидатов, когда мне наскучишь ты сам, тебя сможет снять любой неудачник, одуревший от недотраха и одиночества. И ты пойдешь с кем попало, куда попало, лишь бы только твой драгоценный братец продолжал заниматься блядством государственного масштаба, лишь бы только добрейшая миссис Хадсон смогла выпить очередную чашечку чая, лишь бы только все эти тупые безликие особи заполоняли улицы Лондона, словно полчища крыс. Я устал… — На мгновение прижавшись к коленям Шерлока лбом, он поднял голову и посмотрел с большим сожалением: — Я без памяти люблю тебя, мой мальчик, но я сломаю тебя. — А вдруг ты сломаешься сам? Садерс весело рассмеялся: — Ни за что! Но по тому, как поспешно он это выпалил, по тому, как резко отпрянул и так же резко вскочил, Шерлок понял, что слова — это только слова, а вот что за ними скрывается… Но он тоже слишком устал, чтобы думать и делать выводы. Садерс прошелся по комнате, поглядывая на Шерлока вопросительно и тревожно, а потом решительно дернул его из кресла. — Хватит болтать. Твоя спальня тебя заждалась. …Он обнимал его всю ночь, пылко прижимаясь к тонкой спине, целуя затылок и выпирающий позвонок на изгибе шеи. Жадно стискивал ладонью поникший член, так и не отвердевший от долгих, неистовых ласк, и шептал горячо и жалобно: — Я не сломаюсь… Не сломаюсь… Даже не надейся, любовь моя… * Два дня Шерлок провел в маленьком доме. Два дня Садерс не выпускал его из объятий, тщетно стараясь вызвать хоть что-то, напоминающее желание. Он потрясенно об этом молчал — лишь горячо припадал к обмякшему, неподвижному члену, заглатывая его снова и снова, вылизывал и покрывал поцелуями солоноватую кожу бедер, зарывался лицом в короткие колечки волос, вдыхая пряный запах и постанывая от болезненных спазмов в груди. Он проникал в него медленно и осторожно, плавно двигаясь, дрожа от нетерпения, и лишь когда подступающий оргазм выжигал в его теле остатки самообладания, срывался на рваный ритм, бешено вращая бедрами и выкрикивая что-то отчаянное и страстное. Эти два дня довели Сада до полного истощения: его швыряло из стороны в сторону, пока он добирался до душа. Но насыщения не было. Напротив — дьявольский голод становился острее с каждым полученным им оргазмом. Он возбуждался даже во время короткого сна, и, распахнув посреди ночи глаза, со стоном прижимался к спящему Шерлоку пахом. Член влажно терся о кожу, и Сад загорался мгновенно. И раздвигал Шерлоку ноги… Утром третьего дня коротко бросил: — Тебе пора. — И добавил бесстрастно: — Давно хотел тебе рассказать — мы связаны с Майкрофтом Холмсом общим проектом, встречаемся часто и по-приятельски… Надеюсь, это не сильно тебя беспокоит? Шерлоку показалось, что в этот момент Садерс ненавидел себя за каждое произнесенное слово. * В Лондон его отвозил Сантино, сидя за рулем каменным изваянием. *** В последующие пять дней Шерлок приходил в Ярд ровно в десять, и ровно в одиннадцать уходил домой, в пустую квартиру, где тут же топил камин и сидел возле него до глубокой ночи. Сад не спешил, как видно, не решаясь чужими руками стереть с его тела следы собственных прикосновений. Для посетителей бара Шерлока будто не существовало, во всяком случае, так ему поначалу казалось. На третий день он перехватил свирепый взгляд бармена, брошенный на кого-то у него за спиной. В этом взгляде было всё: быстрая смерть и черная, холодная пустота. Всё стало понятно. Да и бармен этот был не тем удивленно поглядывающим на него пареньком, что встретил Шерлока в первый, самый памятный день. Этот больше напоминал убийцу. Страж. Цербер. Садерс не оставлял заботливым вниманием своего дорогого мальчика. Берег, как зеницу ока. Доказывал власть. * Дни напоминали один другой: тишина, пустота квартиры, бесцельные блуждания по городу, редкие звонки родных, разговор с Майкрофтом и обещание пообедать вместе. «Я очень скучаю по тебе, Шерлок, но на данный момент очень важное дело отнимает у меня массу времени. У тебя всё хорошо? Миссис Хадсон ещё не вернулась?» Совместный проект… «У меня все хорошо. Миссис Хадсон ещё не вернулась, но я ей звоню. Встретимся за обедом и всё обсудим». *** Шерлок заметил его, едва появившись в дверях, и сразу понял, кого поджидает этот мужчина, и поджидает довольно давно. Безукоризненно ровный узел галстука чуть ослаблен, строгий темный пиджак расстегнут. Было совершенно очевидно, во всяком случае, Шерлоку, что подобные вольности этот субъект позволяет себе не часто. Да и остатки вина на дне бокала красноречиво говорили о том, что мужчина цедит его уже две, а может быть, три четверти часа — подобный экземпляр вряд ли осушит бокал залпом. Шерлок уселся рядом, и, резко повернувшись к нему, мужчина на мгновение замер. — Это вы? — восхищенно выдохнул он. — А это — вы? Мужчина суетливо заерзал на стуле, ещё больше ослабил галстук, нервно сбив его в сторону. — Видимо, да… Позвольте вас угостить. Шерлок молча пожал плечами. — Вы любите белое вино? — Я ничего не люблю, поэтому мне все равно. — Замечательно. Тогда вам придется довериться моему вкусу. Бармен поставил перед ними два полных бокала и, отвернувшись, занялся своими делами, но по напряженной спине и едва заметному повороту головы было заметно, как старательно напрягает он слух, боясь пропустить хоть слово. Шерлок усмехнулся. Он неторопливо пил приятно освежающий легкий мускат и пристально вглядывался в своего очередного клиента. Номер два. Кто ты? Не молод, но ещё не стар… Работник солидного банка или владелец не крупной, но стабильной компании… Хорошо обеспечен… Одинок… Зациклен… Интересно, на чем? Мужчина был безупречен с головы до ног. Даже галстук он ослабил безупречно, создав тем самым столь же безупречную асимметрию. Сухощавый, стройный, высокий. Следит за внешностью, бережет здоровье — время от времени, но не часто, посещает спортзал и салон красоты… Свежий маникюр — тщательно подготовился к встрече… К встрече со шлюхой?! Тонкие сухие губы, чаще поджатые, чем расслабленные. Улыбка змеится, скользит — старается быть открытым и дружелюбным, но развращенность и жесткость этой улыбки спрятать не получается, как бы ни старался её обладатель. Тайная страсть или порок… Мужчина тоже рассматривал Шерлока, но не настолько пристально. В его взгляде было больше удивления, чем любопытства, но удивления хищного, с примесью приторно-сладкого предвкушенья. — Вы очень красивы. — Нежно пробежавшись пальцами по его руке, он крепко, до боли стиснул её ладонью. — Позвольте… — Завладев обеими руками Шерлока, он поднес их к губам, покрывая жаркими поцелуями, деликатно посасывая пальцы, пробегаясь острым кончиком языка по светлым овалам ногтей. Шерлок непроизвольно отпрянул в попытке выдернуть руки, избавившись от этой неловкой и вызывающе откровенной ситуации. Мужчина улыбнулся. — Вы правы, молодой человек: не сейчас и не здесь. Может быть, продолжим знакомство в более тихом месте? Например, у меня… *Умывать руки — вид ритуального омовения в различных религиях, символизирующее очищение от грехов, а также выражение, означающее «устраниться от ответственности, объявить о своем неучастии в деле», в частности, эти слова сказал римский наместник Понтий Пилат, который пытался спасти Иисуса от казни **19 мая 2013 года Главную мусорную свалку Лондона, которую британцы заполняли около 50 лет, превратили в заповедник