Камелия красная, камелия розовая

Когда я захожу, он сидит на кровати, прижавшись носом к окну: выдыхает на него и рисует пальцем на запотевшем стекле… а непонятно, что он рисует — услышав звук открывающейся двери, он почти мгновенно смахивает ладонью свои рисунки, превращая их в капли воды на пальцах, и только потом оборачивается. Почти виноватый вид (как же, шестнадцатилетнего парня застали за таким детским занятием — ай-ай-ай!) сменяется настороженностью, когда он видит, кто к нему пришёл. Он весь как-то неуловимо подбирается, как первобытный человек при встрече с незнакомым зверем: то ли бежать срочно, то ли не надо — зверь не особо опасен да и вообще сам скоро уйдёт… Я прикрываю за собой дверь и неожиданно для себя слышу: — Доброе утро, капитан Куротсучи. Ну что ж… Приятно, конечно, что не "ненавижу вас!", но как же, чёрт побери, официально, а! — И тебе того же, — не могу заставить себя говорить с ним так же подчёркнуто-вежливо. Бесит. Хочется зажмуриться, открыть глаза — и чтобы всё стало по-прежнему. Чтобы он снова поприветствовал меня не холодными словами, а поцелуем и скабрезной шуткой — оказалось, тихий мальчик-отличник из маленькой Каракуры их очень много знает и горазд сам на ходу придумывать новые. Я скучаю по тому Урью, боги видят, как же я по нему скучаю… И тут вдруг до меня доходит. Иду к нему, сажусь на табурет рядом с кроватью и внимательно вглядываюсь в лицо мальчишки. Он удивлённо и немного напряжённо смотрит на меня в ответ, слегка хмурится. — Как ты узнал, что это я? — спрашиваю я, прищурившись. — Ты ведь без очков сидишь, а я одет как обычный шинигами, даже без капитанского хаори. — Не настолько плохо я вижу… — за обидчивым ворчанием он пытается скрыть враньё. Я хмыкаю: это что-то новенькое. — Нет, детка, именно настолько — когда я был в обычной одежде, ты меня без очков только с шести метров мог нормально узнать, если до этого не видел, как я иду. А здесь, — киваю на дверь, — явно побольше шести будет. Так как? Он вскидывает на меня сердитый взгляд. Сердитый — но не ненавидящий. Мысленно улыбаюсь: он сейчас так похож на себя прежнего. — Я спросил капитана Унохану: раз уж я в Четвёртом оказался, не может ли она улучшить мне зрение. Она сказала, что может… так что очки мне теперь не нужны, — он отвечает неохотно. Не нравится, что я его на вранье подловил или что я, оказывается, так много о нём знаю? Подозреваю, что и то, и другое. — Да? А вот меня ты об этом так и не попросил. Урью чуть розовеет и стискивает левую кисть правой. Энигматичный жест. Я наконец решаюсь спросить, но голос мой звучит так тихо, словно я и сам его боюсь: — Ты так и не вспомнил? И мальчик мой мгновенно ощетинивается. — "Вспомнил"? — ядовито передразнивает он. — Да я вообще не представляю себе, как такое возможно! Поверить не могу… — громкое возмущение скатывается в озлобленное бормотание, и я закатываю глаза: снова здорово. Нет, мальчишку точно пора проучить — наклоняюсь к нему, кладу ладонь на затылок, притягивая его голову ближе, и шепчу моему сладкому квинси прямо на ухо: — У тебя под левой коленкой маленькая родинка. У тебя очень чувствительные запястья. Ты любишь, когда тебе целуют живот и вылизывают пупок; когда ты кончаешь, у тебя иногда от переизбытка эмоций слёзы на глазах выступают… А ещё ты просто с ума сходишь, когда я тебе вот так шепчу что-то на ухо… — Я вам не верю! — вдруг кричит он и отталкивает меня с силой. Вижу по глазам: врёт. Встаю и фыркаю. — Ну и не верь, — отворачиваюсь и делаю вид, что собираюсь уйти. Искусно делаю вид — едва отвёл от него взгляд, как слышу: — Капитан Куротсучи! Он, конечно, давным-давно уже так официально ко мне не обращается, но сам звук его голоса и этот тон — почти мольба — заставляют меня остановиться на миг. Но нельзя поддаваться воспоминаниям, нельзя показывать этому мальчишке, что я готов по первому его зову куда-то бежать — и потому я снова делаю шаг к двери. Слышу у себя за спиной скрип кровати, чувствую, как Урью хватает меня за руку. — Подождите, пожалуйста! — Да? — оборачиваюсь. Он стоит босиком на полу, держит меня за руку и смотрит потерянным взглядом. — А как это вообще всё началось? — спрашивает он чуть ли не шёпотом. Думаю сказать ему, что не расслышал, и потребовать повторить — он такой невозможно забавный, когда стоит тут весь беспомощный и беспамятный, стоит и меня смущается… нет, нельзя сейчас над ним издеваться, нельзя — иначе могу оттолкнуть его надолго, если не навсегда. — Что началось? — ровным тоном спрашиваю я: я ведь и правда не знаю, что именно он имеет в виду. А ответишь не так, и мальчишка испугается. — Ну… — мнётся он. — …у нас. Я усмехаюсь. — То есть теперь ты мне веришь и хочешь послушать о нас? Ну ладно. Только в кровать-то вернись, нечего с голыми ногами на полу стоять… Он послушно забирается в кровать, я снова сажусь с краю. — После нашей победы над Айзеном правительницей Уэко Мундо стала Тиа Халлибел — это ты помнишь? — он кивнул. — Мы все знали, что она отличается большой лояльностью по отношению к нам и ярко выраженной склонностью к пацифизму, но она там такая одна, а Уэко Мундо ведь очень большой, так что мало ли… В общем, новый Совет Сорока Шести решил не рисковать и постановил: шинигами должны постоянно патрулировать Уэко Мундо. И однажды группа моих подчинённых, членов Двенадцатого, наткнулась на странного Пустого — возможно, члены других отрядов тоже с такими сталкивались, но они ж все идиоты, а мои сразу поняли, что что-то нечисто — у Пустого, помимо обычного для них серо, ещё и была способность концентрировать духовные частицы на небольшом от себя расстоянии и превращать их в оружие… — …как квинси? — Урью аж подскочил на кровати — то он полулежал на спине, уставившись немигающим взглядом в стену напротив, а теперь он сел в постели и развернулся всем корпусом ко мне, смотрит на меня неотрывно. Что ж, приятно. — Да, очень похоже. Лук и стрелы он не создавал, но что-то вроде дротиков из духовных частиц моих шинигами тоже насторожило, и они доложили об этом мне. Я отправился в Уэко Мундо сам, взяв с собой Нему и старших офицеров, и мы захватили несколько Пустых. И двое из них впоследствии показали свою способность создавать эти… дротики. Чуть не сломали моё дорогущее оборудование, между прочим, — я скривился от злости при воспоминании. — Растворил бы их на месте с удовольствием, но нельзя — надо было понять, кто они, что они, откуда они. А чтобы понять, нужен был образец для сравнения. Обычные Пустые у меня уже были и при необходимости достать ещё можно было столько, что хватило бы, чтобы завалить все комнаты моей лаборатории с пола и до потолка. А вот с квинси напряжёнка вышла… — смотрю на него: слушает внимательно, не отводит от меня взгляда. Брови сведены, между ними морщинка: он сосредоточен. И вдруг морщинка разглаживается, а брови приподнимаются. — Вы что, хотите сказать, что я вам на опыты добровольно сдался? Да в жизни в это не поверю! — прячу улыбку. — Ну, в отношения между нами ты ведь уже поверил. Он молчит и смотрит на меня сердито. Я молчу и смотрю на него с желанием поцеловать — у него сейчас рот слегка приоткрыт, так соблазнительно. Но он сам, конечно, этого не замечает и не понимает. — Квинси — как и люди, и шинигами, и вообще любой другой вид живых существ — со временем так или иначе изменяются, поэтому обязательно нужен был именно живущий сейчас квинси — лабораторные данные, сохранившиеся от предыдущих, здесь не годились. Готей-тринадцать решил попросить тебя помочь мне. Вызвали Кучики Рукию и Абарая Ренджи, объяснили им ситуацию. Уж не знаю, как они тебя уговаривали, но ты пришёл. — И что вы со мной делали? — спрашивает он с опаской. Я усмехаюсь. — Не бойся, мальчик, — самой болезненной из всех процедур был забор крови из вены. Его брови снова поднимаются. — И всё? — Я же просто сравнить тебя и тех странных Пустых должен был. Для сравнения требуются просто показатели… а не проверка организма всеми возможными раздражителями. Это были не опыты, детка, — всего лишь медицинский осмотр. Кажется, у вас в мире живых это так называется? — он кивает. — Ну вот. Мы с тобой на время оказались вынуждены сосуществовать вместе, даже более того — сотрудничать. И так всё и началось. — Как-то вы очень обобщённо рассказали, — замечает Урью. — А ты хотел интимных подробностей — когда, сколько, в какой позе? — усмехаюсь я, и его передёргивает. — Нет! Я имею в виду — как это случилось… ну, впервые, — голос его становится всё тише и тише, а лицо — всё краснее и краснее. Я вспоминаю, как он мне однажды негласный стриптиз устроил и даже не порозовел при этом, и еле сдерживаюсь, чтобы ему сейчас про это не рассказать. Но говорить ему про наш первый раз я не собираюсь, больно надо. — Так как? — настаивает он — и берёт, сучонок, меня за руку! И не за локоть на этот раз — за запястье, там, где рукав заканчивается, где кожа открыта. Чувствую, как он меня касается — кожей к коже — и аж мурашки по руке вверх бегут. Интересно, а что он сам сейчас чувствует? — Ну? — да отстанешь ты от меня со своими дурацкими вопросами, а? — Как случилось в первый раз? — хмурюсь и решаю признаться: — Не хочу этого рассказывать, потому что ситуация была откровенно идиотской… о ней, кстати, никто, кроме нас двоих, и не знает, хотя она сложилась непосредственно в лаборатории и может быть классифицирована как чрезвычайное происшествие… — вздыхаю. — Короче, мне за неё стыдно, — не сразу решаюсь взглянуть мальчишке в глаза, но когда всё-таки смотрю, у него выражение лица просто неописуемое: смесь крайнего удивления и удовольствия. Он нереально красивый сейчас, но мне хочется стереть с его лица выражение внутренней насмешки надо мной, так что я широко ухмыляюсь ему и предлагаю: — Зато могу в подробностях пересказать тебе любой из наших последующих разов — память у меня хорошая… Он вздрагивает и отворачивается, отпуская мою руку. Я смеюсь и, не прощаясь, встаю и выхожу из палаты. Что ж, я никого не убил и не покалечил — итог сегодняшней встречи можно считать положительным, а завтра я снова к нему зайду, и, если ничего не изменится, это будет наша последняя встреча — Унохана хочет завтра вечером отправить его домой. Быстро иду по больничному коридору, быстрее, ещё быстрее. Ухожу в шунпо и говорю себе, что ничего страшного не случилось, что с моим квинси всё в порядке… хм, почти — а значит и со мной всё будет в порядке, когда он вернётся в свой долбаный мир. Да, когда он вернётся в свой долбаный мир, со мной всё будет в порядке. Но только "почти".