Камелия красная, камелия розовая

Я пятый день нахожусь в госпитале четвёртого отряда, и вчера вечером капитан Унохана, извинившись, сказала, что она так и не смогла выяснить, что со мной не так — согласно проведённому ею обследованию физически и психически я полностью здоров, так что узнать, что же послужило причиной амнезии, не представляется возможным. Она сказала, что завтра — то есть уже сегодня — она отправит меня домой, и теперь я жду, пока она разберётся со срочными отрядными делами и придёт, чтобы проводить меня в мир живых. — Покидаешь нас? — вздрагиваю и оборачиваюсь: в дверном проёме стоит Куротсучи. Вид у него мрачный, руки сложены на груди. Он снова без грима, без маски и без клоунского костюма — после того, как очнулся с амнезией, я его только таким и вижу. Точнее, это он намеренно появляется передо мной только в своём натуральном, так сказать, виде. На что он надеется? Что я, привыкший к нему такому лишь в забытый мною период, сейчас посмотрю на него настоящего и у меня в голове наконец что-то щёлкнет? Если так, то зря — ничего у меня не щёлкает, ничегошеньки. Я поверил в то, что между нами что-то эдакое было — как тут не поверить, когда буквально все и всё вокруг об этом твердят — но я не вспомнил. И он это понимает. — Да. Капитан Унохана сказала, что… — Да знаю я, что она тебе сказала! — раздражённо отзывается он и большими шагами быстро пересекает комнату. Я, до того смотревший в окно на тренировку двух офицеров Четвёртого, теперь сажусь на край кровати, свесив ноги. Куротсучи садится рядом и протягивает ко мне сжатую в кулак руку, раскрывает её. — На. Давно надо было тебе вернуть, но я всё забывал как-то… У меня сердце пропускает удар — это же мамин медальон! Мама подарила мне его, когда я был совсем крошкой, он для меня теперь слишком маленький, и я иногда ношу его как браслет на левой руке: он на тоненькой серебристой цепочке, очень подходящей к цепочке с крестиком квинси, — я думаю, это не зря, думаю, что мама специально выбирала… — Откуда он у вас? — подставляю ладонь. Но Куротсучи не спешит мне его отдавать. Вместо этого он только смотрит на меня внимательно и очень чётко, раздельно произносит: — Ты вообще-то вместе со мной жил. В одной комнате. Не забыл? Ах точно. Но мне сейчас всё равно. — Да, вы что-то такое говорили. Так вы отдадите или нет? — спрашиваю я нетерпеливо, и он хмыкает — и вдруг берёт мою левую руку и сам надевает на неё браслет, застёгивает замочек. Цепочка обматывается дважды, кладётся крест-накрест — он не мог знать, что надо именно так, я никогда не носил при нём этот браслет. — Береги себя, детка, — говорит он, и его взгляд настолько серьёзен сейчас, что меня пробирает нервная дрожь. Потом он наклоняется ко мне, и я невольно съёживаюсь и на пару сантиметров отстраняюсь — но он просто целует меня в макушку и сразу же встаёт с кровати. И я понимаю, что он вот сейчас уйдёт, а я так и не узнаю ответа на очень важный для меня вопрос… а вдруг мы больше вообще не встретимся? — Капитан Куротсучи! Он оборачивается молниеносно. — Да? Я сглатываю: в его глазах такая надежда, что мне не хочется её рушить. Я не знаю, на что именно он надеется, но явно не на то, что я спрошу: — А я вас простил за то, что вы сделали с моим дедушкой? Вот, точно: выражение глаз резко меняется, губы кривит горькая ухмылка. — Нет. — А как же тогда я… — я теряюсь из-за такого ответа. Куротсучи вздыхает так тяжко, словно на его плечах лежат судьбы мира. — Видишь ли, моя вместе с памятью потерявшая мозги детка, человеческие отношения… — он скривился на миг. — Ну ладно, "человек" тут условное слово. Так вот, человеческие отношения на поверку гораздо сложнее, чем твои кристально ясные и понятные "простил — не простил", "гордость — не гордость", "всегда — никогда". — Но я не понимаю, как я мог… как я мог быть с вами, если я не простил вам смерть дедушки? — А как тебе могло помешать "быть со мной" то, что ты меня не простил? Я не знаю, что на это возразить. Точнее, знаю, но это прозвучит грубо — "как я мог быть вместе с его убийцей, как я мог рядом с его убийцей быть счастлив?". А он, кажется, слышит мои невысказанные слова. — То, что я сделал — или не сделал — не отменяет меня самого. И твоё прощение — или отсутствие оного — меня тоже не отменяет. И тебя не отменяет. И связь между нами тоже не отменяет. А связь — она ведь появляется раньше, чем случается первый поцелуй. Или первый секс. Или первая встреча, — он молчит некоторое время. — Я ответил на твой вопрос, Урью? — ошалело киваю. — Тогда прощай. Дверь за ним захлопывается с таким резким звуком, что я вздрагиваю — и вдруг понимаю, что остался один. Неприятное чувство. Не хочу его больше испытывать. И именно в этот момент впервые с тех пор, как очнулся, чувствую: чего-то не хватает. Какая-то пустота в сердце. Это из-за того, что он сказал "прощай" и хлопнул дверью — или из-за того, что я забыл о том, как важна была наша связь? Да можно ли вообще о связи сказать "была"? Я не знаю. Я прислоняюсь спиной к бортику кровати, подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками и утыкаюсь в них лицом. Сегодня я уже буду дома. А завтра будет новый день. * * * Квартира дедушки, в которой я живу, лишний раз доказала, что я, собственно, здесь давно уже не живу — в ней чисто, но по ней и видно, что я тут подолгу не бываю: нет даже минимального беспорядка. Ни одной тетради на письменном столе не лежит, ни одной бумажки нигде не валяется. Я аккуратный человек — но всё же не настолько. Заглядываю везде, выдвигаю ящики письменного стола — помню, что раньше имел привычку вести личный дневник, и имею смутную надежду найти его здесь, хотя бы потому, что больше негде — Куротсучи передал мне через Унохану все мои вещи, и дневника среди них не оказалось. А Куротсучи вряд ли бы опустился до того, чтобы позволить себе не вернуть его мне. Господи, докатились — надеюсь на честь и совесть Куротсучи! Будто там есть на что надеяться, в самом-то деле… Дневник не нахожу, зато в руки мне попадается маленькая стеклянная баночка с чем-то красным внутри. Этикетки на баночке нет, а вещество внутри кажется желеобразным. Я отвинчиваю крышку, разглядываю красную жижу задумчиво, нюхаю. Есть слабый приятный запах, но это что-то явно несъедобное и вряд ли вообще натуральное — запах синтетического происхождения. Осторожно окунаю палец, подсознательно ожидая, что мне будет жечь, или леденить, или ещё что — но нет. Растираю вещество меж подушечек: от него они становятся очень скользкими. Непонятно, что это. Выдвигаю поглубже тот ящик, где нашёл баночку, и в глубине его вижу ещё одну такую же, тоже с красным желеобразным веществом внутри и с этикеткой снаружи. Правильно: та, которую я нашёл первой, уже начата, а эта совсем новая, нераспечатанная. Поворачиваю её лицевой стороной, читаю, почему-то вслух: — "Смазка для анальных контактов". Не сразу осознаю, что я только что прочитал, а когда осознаю, чуть не роняю обе баночки. Справившись с первым шоком, осторожно ставлю баночки в ящик и задвигаю его обратно. И только тогда позволяю себе нервно рассмеяться. "Для анальных контактов" значит, да? Начатая значит, да? Чёрт побери! Нет, я понимал, конечно, что между мной и Куротсучи были отношения, понимал, что точно не платонического свойства — но господи, так откровенно напороться… в голове начинают мелькать картинки не слишком приличного свойства, и я в ужасе зажмуриваюсь и трясу головой, проклиная своё не в меру живое воображение. Неужели я и правда это делал? Неужели я и правда под него ложился? Ответ очевиден — ложился. "Если только всё было не наоборот", — ехидно предполагает мой внутренний голос — но в такое мне поверить ещё трудней. Хотя моё воображение и этот расклад представляет вполне себе неплохо. Вовремя останавливаю неурочные фантазии и иду читать свои тетради — я же полностью не помню первый семестр и две недели второго, мне есть чем заняться и что в памяти восстановить и помимо моих весьма сомнительных сексуальных утех. А дневник личный всё же не нашёл — жаль. А то ведь я и не помню, что там у меня с отношениями во внешнем мире, как там Куросаки, Иноуэ-сан, Чад и остальные. Сложно представить, как я одновременно мог жить в двух совершенно разных мирах: ходить в школу и общаться по-прежнему с одноклассниками — а после кувыркаться в постели с тем, кого столько лет считал своим заклятым врагом. Вот это — действительно непосильная задача даже для моего не в меру живого воображения.