Мое чудовище

Музыка плывет в наушниках приятным нектаром в мозг, холодильник предлагает на выбор остатки завтрака, пару йогуртов и холодные рисовые булочки, Юнми чешет макушку, уже не заботясь о прическе, и задумчиво выпячивает губы. Мать придет только через два часа, а после пар очень хочется есть, поэтому одна из булочек отправляется в рот, и пока ее держат зубы, руки берут йогурт, дверь холодильника закрывается коленом, Юнми бросает взгляд в окно, выходящее на ворота двора, и замечает чью-то голову в черной кепке. Человек стоит так, что в проем между верхушкой ворот и козырьком над ними видно только голову, и смотрит пристально на их дом. Юнми знает, что это возможно, если встать на бордюр напротив их калитки, сама сто раз так делала, чтобы подсмотреть, горит ли дома свет, когда возвращалась поздно и не хотела быть застуканной. Сердце ёкает. Йогурт забыт на подоконнике, она несется на улицу, распахивает калитку, и замирает. Он стоит: весь в черном, маска тоже черная, закрывает лицо, руки в карманах куртки, и только белый шарф, настойчиво намотанный Чимином, контрастирует с общим мрачным видом. Юнми, как в полусне, медленно дергает за провод наушников, смотрит ошалело и не знает, что делать. Что сказать. Он все-таки пришел… Смотрит пристально, косится за ее спину, будто ожидая еще кого-то, и молчит. — Их нет дома… Ее голос охрип от волнения. Руки теребят наушники, взгляд такой, что кот из мультфильма отдыхает, Юнги смотрится в него, сжимает зубы и хмурится неосознанно, потому что сам волнуется. У него в кармане подарок, который выбрал Чимин, в голове куча наставлений от него же, и, стыдно признаться, Юнги хочется, чтобы рыжий сейчас был рядом, чтобы сказал за него хоть что-нибудь, чтобы все не выглядело так по-идиотски, блин… Юнми вдруг отмирает, хватает за руку и тянет за собой во двор, оттуда в дом, Юнги послушно плетется следом, дверь закрывается, и следующие несколько минут заставят его проверить себя на стрессоустойчивость, потому что Юнми повиснет у него на шее и будет реветь. Юнги стоит, как истукан, не зная, куда деть руки, глаза по блюдцу, девчонка сейчас его задушит руками, но душно вовсе не поэтому… — Ты пришел! Пришел! Братик, ты все-таки пришел! Хватка крепнет, воздуха не хватает, но самое стремное — глаза предательски щиплет, и когда Юнми все же отстраняется, скрыть, что Юнги не похрену происходящее уже не получается. Она смотрит красными глазами, видит его реакцию, пока он снимает маску, снова вцепляется и снова ревет, причитая ему в шарф… Юнги сдается и обнимает в ответ, сходя с ума от осознания, что в его руках — сестра. Его. Сестра. В его обьятьях. Капец. — Юнми… — голос хриплый похлеще, чем у разволновавшейся девчонки. — Постой еще так, пожалуйста, — не дает она выбраться из своих рук. — Дай мне поверить, что это не сон… И он стоит. Она доверчиво жмется к нему, будто пытаясь вплавиться, будто он не чужой какой-то впервые пришедший чувак, а тот, которого всегда здесь любили. Слова Джина снова всплывают в голове, Юнги скоро раскрошит себе зубы, напрягаясь, чтобы не зарыдать так же в голос, обнимает девчонку крепче, и она радостно отвечает новой порцией удушения бедного блудного брата… Он вдыхает ее запах, запоминает ощущение хрупкого тела в руках, такого удивительно сильного, знакомится молча с новым жителем своего сердца, и понимает, что еще и вещи поможет занести, не то что передумать. Слезы постепенно утихают, Юнми будто вспоминает, что держалась молодцом при первых встречах, размазывает рукавом влагу по щекам, потом другим рукавом по щекам Юнги… Как будто каждый день так делала. — Ну хватит тут рыдать, да? Мин хлопает глазами. — Ты прости. Я просто реально в шоке. И расстегивает его куртку, по-хозяйски стаскивая, тянет за руку, пока Юнги фигеет, ведет в дальнюю часть дома и заталкивает в комнату, где из-за плакатов не видно стен, а техники столько, что любой программер обзавидуется. Кровать в комнате немаленькая, и на ней такое количество всего навалено, что черт ногу сломит, начиная с дисков и заканчивая браслетами с шипами. — Если предки придут, лучше быть здесь. Ко мне они не заходят. Она прячет его куртку в шкаф, говорит, что Юнги замерз и уходит «я за чаем, а ты подожди тут». Мин стоит посреди комнаты растерянно, пялится на РэпМонстра в полный рост, наклеенного у компа, и говорит ему: — Ты тоже видишь, в каком я шоке, да, чувак? Рэпер не отвечает ему, но, кажется, понимает все и сочувствует, сверкая цепью на шее и вдумчиво поглядывая из-под козырька кепки. Юнги снимает свою, осторожно присаживается на краешек кровати, надвинув, кажется, юбку, на валяющийся рядом бюстгальтер мятного цвета, придал этим приличия художественному бардаку, сцепил пальцы и уже хотел выдохнуть, как в дверь ввалилась Юнми с двумя чашками и пакетом, ручки которого были зажаты в зубах. Донесла, вручила одну чашку Юнги, отгребла барахло от края, отчего белье снова выглянуло наружу, и уселась рядом, поджав ноги и чуть не расплескав чай. Мин покосился на упрямый лифчик, плюнул и забыл, переключившись на Юнми, пожиравшую его глазами. Она такая… обычная, что ли. Волосы вот растрепаны, выбились из резинки, щеки красные, а ей пофиг, и даже на то, что тушь немного потекла - смотрит во все глаза, как преданный щенок, и губы так смешно поджимает. Обычная не потому, что не отличается от других, а потому что Юнги будто в зеркало смотрится, на привычное отражение: вот если волосы отрезать и в белый, будет его точная копия, честное слово, разве что немного нежнее черты лица. Как так вообще природа начудила — непонятно, если учесть, что по сути ни один из них не похож ни на кого из родителей так чтобы явно. Чай почему-то быстро кончается. Наверное, потому, что они заменяют недостаток слов глотками, забыв даже о принесенных в пакете сладостях. Просто сидят, пялятся друг на друга, пока из колонок слышна тихая читка Тайгера. — Прости, что так набросилась, — наконец говорит Юнми. — Ничего… — Я до сих пор не верю. — Я тоже. — Ты сидишь у меня в комнате. — Ага. — Я ведь могу называть тебя… Она замолкает на полуслове, ее глаза снова становятся влажными, снова поджимает губы и судорожно сглатывает. Юнги забирает у нее чашку, ставит обе на стол, возвращается к кровати, садится и притягивает ее к себе, позволяя снова вцепиться, только теперь еще и ногами, она всхлипывает ему в шею, пытается что-то сказать, но не получается. — Можешь, Юнми. Можешь. Юнги очень хочется добавить «только за то, что ты так упрямо меня ждала», но Джина сдавать не стоит, он на самом деле большое дело сделал, когда пришел поговорить. Слава богам, есть в мире такие люди, что появляются в нужное время, пусть даже не так часто, как хотелось бы. — Я все время думала — как же ты живешь? Представляла, что тебя усыновили, что ты попал в богатую семью и живешь здорово, особенно когда у нас стало много денег, я засыпала и думала каждый раз — а ты так же хорошо покушал? Ты ведь такой милый был ребенок, тебя обязательно должны были забрать хорошие люди! Расскажешь мне? В грустном взгляде Юнги отразилось все его «счастливое» детство. Хорошо, что ей не видно. Подвалы, гнилые матрасы, голод и холод, чумазые оборванцы… — Как-нибудь потом… расскажу. Может быть. Юнми дышит запахом брата, впитывает его в себя и сходит с ума от счастья. Его голос такой здоровский, его руки холодные, как и у нее, но в них тепло, от него веет силой и покоем, несмотря на смущение в данный момент; он очень похож на нее, но все же крупнее - он мужчина. И ей еще больше хочется реветь от того, что она могла бы каждый день его вот так обнимать, могла бы, например, жаловаться ему на тупых одноклассников или выпрашивать научить чему-нибудь, на клавишах, там, играть, могла бы воевать с ним за вкусняшки из холодильника и драться в шутку, пока бы они взрослели, но… — Это нечестно, братик, знаешь? Когда я смотрела на тех, у кого были братья, я их ненавидела. Мне хотелось всем доказать, что ты лучше их всех, а ты правда лучше их всех, а тебя не было так долго, это нечестно… Я так хотела, чтобы ты был с нами… со мной… — Если бы я знал о тебе… — Я не скажу, что тебе надо было вернуться. Я бы тоже, наверное, не вернулась… — Я возвращался. Она резко отпрянула и уставилась влажным распахнутым взглядом. — Соседи сказали, что вы уже год, как переехали. Глаза Юнми стали еще больше. — Ты приезжал в Тэгу? — Да. Не стоит Юнми знать, в каком состоянии… После очередного загула, еще под кайфом от несметного количества разнообразной дури, которую они жрали всю неделю до, грабанув лошка-перекупщика. В мозгах тогда что-то переклинило, Юнги сел в поезд и приперся в родной город, даже дорогу до дома нашел, только чужие люди открыли ему калитку во двор. — Я понял, что они оба живы, а соседи меня, наверное, не узнали, иначе сказали бы про тебя. Наверное… — Сказали бы. Меня их выродки все детство дразнили за то, что ждала тебя! Юнги прикрывает глаза и тяжело выдыхает. Ему было двадцать, когда она была совсем ребенком еще, и если бы он был рядом, никто не посмел бы рот открыть… — Прости… — Ты ни в чем не виноват! Мы оба знаем, кто. — Мне стоило всего немного еще потерпеть… — И ты бы сам растил сестру, а они продолжали бы бухать! Мать бросила пить только потому, что ты пропал. Ты знаешь это? Я слышала, как соседи говорили, что она с большим животом лазила ночами по улицам и искала тебя. Юнги задумчиво слушал все это и понимал, что появление родни в его жизни — полбеды. Беда — справиться со всеми воспоминаниями и новыми фактами, что еще долго будут вылезать, как вурдалаки из могил, медленно, но неумолимо наваливаясь, чтобы сожрать… — Даже если и бухали бы. Я был бы с тобой. — Не смей себя винить! — Я рад, что они взялись за ум хотя бы ради тебя… Юнми нечем это крыть. Все, что она может — снова вцепиться в него и попробовать не зареветь опять. А он опять вздыхает, уже без смущения сжимает пальцы на ее плече, успокаивая, а перед глазами — мать, заплаканная, одинокая, вокруг ночь, под сердцем Юнми, а Юнги не возвращается. Со скрипом и болью сердце раскрывается еще, разум не хочет, отказывается, бросается обвинениями в слабости, но сердце во все времена побеждало, даже если проигрывало первый бой, брало свое потом, через тоску и осознание ошибок, и Юнги такой же человек, как и все, ему тоже ненавиделось, когда он видел на улицах счастливые семьи, ему тоже хотелось так, и мать, да, бухавшую, но не обижавшую его никогда, он вот прямо сейчас уже не может ненавидеть. Ошибшаяся в жизни женщина. Ее ошибка стоила ей ребенка, но она нашла в себе силы, чтобы этого не случилось со вторым, искала своего сына, как могла, и так верила в это, что даже дочери привила это ожидание, заставила полюбить того, кого она вообще не знала, а чтобы это сделать, нужно было любить самой, и значит она любила Юнги, просто слабость ее, эти пьянки — они отключили ее от реальности, но она уже сполна расплатилась за это. — Черт тебя возьми, ты опять не закрыла калитку, паршивка! — вдруг доносится крик из недр дома. Девушка вздрагивает, наскоро вытирает слезы и слезает с кровати. — Сиди здесь! Юнги сидит. В ауте немного, правда, но сидит. Ныкаться в спальне сестры от родителей — кхм… Но лучше, да, пока не показываться, тут она права. Но не подслушать — грех. — Ну не закрыла, и что? — Ты наглеешь с каждым днем! — А ты назови меня по имени, может мне легче станет! — Ты что, дразнишь меня, девчонка? Думаешь, помахала ножиком, и я буду перед тобой плясать? Вот выдеру ремнем, по-другому заговоришь! — Юнми, ты что, плакала? — тихий голос матери как резкий контраст гневным воплям отца. — Да. Из-за того, что меня папаша за всю жизнь по имени не назвал, резко взгрустнулось. В интонации Юнми прямо сквозило нервозное желание ляпнуть что-то вроде «сейчас он выйдет из моей комнаты и тебе не поздоровится», она держалась, но несло ее все равно лихо на почве последних переживаний. — Ты как разговариваешь с отцом? Жить надоело? — Дорогой… — Что? Это ты дала ей его имя! И она выросла такой же паршивкой, приносящей одни проблемы! — Не говори так о наших детях! — А ты не указывай мне, что говорить! Я вас обеих на ноги поднял, когда вы подыхали в больнице, и что мне в благодарность за адский труд? Даже калитку не закроет, гадина, будто назло все делает! — Ты прекрасно знаешь, почему она себя так ведет! — Потому что ты втемяшила ей в башку, что отец плохой, а братик, видите ли, хороший! Он кинул нас! Безответственный ребенок, опозорил на всю жизнь, и хоть бы раз вернулся проверить — может мы уже сдохли! — Я никогда не говорила о тебе ничего плохого! — женщина перешла на повышенный тон, явно обиженная. — И не забывай, что я приняла тебя назад только потому, что ты сам захотел стать нормальным отцом! — Ты сейчас говоришь, что это я во всем виноват? — Да оба мы виноваты! А вот дети не виноваты вообще ни в чем! — Да они наше наказание! Лучше бы их вообще у нас не было! — Не смей! — она перешла почти на визг. — Не смей, сволочь, такого говорить! — Я вас содержу, не забыла? Это я тут буду рты закрывать! — Так выметайся ко всем чертям! — Что ты сказала? Ты с ума сошла, женщина? Это вы сейчас отсюда выметаться начнете, если не заткнетесь! — Попробуй! — Эй! Не тронь ее, скотина! Этот последний выкрик Юнми выбросил Юнги из комнаты раньше, чем он успел подумать толком, а когда он влетел в коридор и увидел, как сестра орет и оттаскивает отца от матери, у которой уже была кровь на лице от ударов, думалка вообще отключилась. Он вымещал всю злобу, накопившуюся за долгие годы и за последние пять минут, пока слушал разговор, она искрилась на его кулаках, пока он сбивал костяшки о гада, которого жизнь не научила ни признавать ошибки, ни любить, ни даже элементарно быть человеком, орал ему в лицо все, что накипело, орал на мать, чтобы отошла, потому что она опять упорно лезла спасать своего горе-мужа, и остановился только тогда, когда вышвырнул его за злополучную калитку, наказав не попадаться на глаза и пообещав вообще убить, если еще раз тронет мать или Юнми. Вернулся в дом, встал в дверях и долго угрюмо сопел, пока мать, прижимая руки к губам, плакала и повторяла «откуда ты здесь, Юнги». — Мне уйти? — Нет-нет, что ты! — тут же запаниковала она. — Я просто… не ожидала увидеть тебя… дома… Сынок… Ее лицо исказила гримаса муки, Юнги перекосило от предчувствия того, что сейчас произойдет, от этого горького «сынок» и «дома», и он успел увидеть только, как Юнми тоже закрывает рыдания ладонями, когда мать бросается ему на шею, наплевав, наконец, на страх быть отринутой и поддавшись самому главному желанию матери, не видевшей своего ребенка много лет — прижать к сердцу. — Сынок… Боже мой, как же… Ты пришел… Боже мой, боже мой, сыночек, прости свою глупую мать! Прости, слышишь? Я так виновата! Если бы ты знал, как я была счастлива, когда увидела тебя, когда узнала! Юнги! Она теребила нервно его волосы, гладила по плечам, впечатывая разбитыми губами, как каленым железом, слова в самую душу Юнги, он плакать не мог даже, он чувствовал на себе ее руки, обнимающие его, и слышал мольбы о прощении, хмурился, сжимал губы и понимал, что простит, всерьез простит, потому что она искренне раскаивается. Потому что ребенок внутри него так давно хотел, чтобы мама обняла. Так хотел вернуться домой...