Мое чудовище

Иногда в жизни наступает прострация. Когда сидишь посреди новой своей жизни, мир вокруг тебя продолжает вращаться, а тебя будто заклинило. Ты осознаешь. Юнги сидит на кухне у своей (!) матери дома и осознает, что его пытаются накормить, что боятся задавать вопросы, осторожно подвигают тарелки поближе и стесняются даже слишком дышать, вдруг его сдует опять в неизвестность. Ему хочется сказать «мам, я не голоден», но это «мам» застряло в горле где-то в восемь лет, и с тех пор заржавело, кажется слишком громким, если его произнести, слишком ненатуральным и нечестным. Юнми усугубляет ситуацию тем, что обнимает сзади, беспощадная девчонка, а у матери лицо, когда она смотрит на своих детей рядом, такое, что хочется бежать за успокоительным. «Мам, ну перестань…» — просится еще одна скрипящая ржавчиной фраза, но язык будто примерз к нёбу. Поэтому мама тихо плачет, на них глядя, утирается кухонным полотенцем и не отводит глаз. У Юнми в голосе счастье, во взгляде — сбывшаяся мечта, она теребит у Юнги рукава рубашки, поправляет ему волосы, и ни секунды спокойно рядом не сидит, никак не может налюбоваться. У Юнги в душе бардак, в мыслях свалка, нагромождение эмоций и событий, и венцом всему — паника. Он так привык жить с осознанием своего сиротства, что теперь не придумает никак, что делать дальше и как себя вести. — Останешься сегодня? — спрашивает Юнми, и он мечется взглядом по глазам матери. В них испуг пополам с ожиданием и такая невыносимая надежда, что впору взвыть. — Останусь… И обе они выдыхают облегченно, мелкая уносится готовить ему комнату, а мать позволяет себе одними глазами, наконец, спросить… — Прости… — вместо ответа на очевидное «расскажи мне все, сынок» говорит Юнги тихо. Весь ее вид при этом кричит: это не твоя фраза, дорогой, это я здесь та, кто должен… — Я не должен был так поступать… — Тебе было восемь, Юнги, — тихо отвечает она, — и в твоем решении виноваты только мы. Самое главное — ты жив, здоров, и ты здесь. А просить прощения не смей. Это буду делать только я, сейчас и всегда. — Я приезжал в Тэгу… мам… Через год после вашего переезда сюда. Она зажимает рот ладонью и всхлипывает. — Боже мой… — И я не жил ни в какой семье, как думает Юнми. — А где же ты жил? — На улице. Она прячет лицо руками и уже не сдерживаясь плачет. Как же часто она, слушая наивные версии дочери, ловила себя на мысли, что хотела бы верить хоть в одну. Как же болело сердце, когда самые страшные опасения лезли в душу по ночам, но она отказывалась им верить, убеждала себя, что материнское сердце чувствует, что оно дрогнуло бы, если бы с Юнги что-то случилось, а значит он жив, значит борется. А ему, оказывается, действительно приходилось бороться. — Это ужасно… Это так ужасно, Юнги… — Не плачь, пожалуйста. Я здесь. Все в порядке. — Двадцать лет… Двадцать долгих лет ты был где-то один, — продолжала рыдать она. — Насколько ты сильный, мой мальчик, что ничего не испугало тебя так, чтобы ты вернулся? Насколько хуже тебе было с нами, что ты не захотел… Боже милостивый… — Я просто упрямый, как баран, мам. И я вернулся, когда осознал, когда дорос, чтобы осознать, только опоздал, а куда вы уехали, никто из соседей не знал. Юнми забежала в кухню с двумя разного цвета простынями, радостно спрашивая на бегу, какой Юнги больше нравится, увидела рыдающую мать, осеклась и нахмурилась, Юнги незаметно покачал головой, мол, не сейчас, малышка, и она тихонько ушла, сообразив. Юнги встал со стула, опустился на колени и осторожно положил руки на вздрагивающие материнские. Она тут же ухватилась за них, расцеловывая, вцепилась в его голову, остеревенело гладила и без остановки говорила, говорила, обо всем, чего жаль, о том, как было больно, как грызла вина и страх все эти годы, как мечтала она снова вот так, как сейчас, его обнять… — Обними, обними, мам. Я тоже хотел. Ты только не плачь так, ладно? У Юнги глаза сухие — так странно. Волнение, да, тоже страшно, тоже спирает в груди, но слезы будто выключили. Будто он выбросил их за ворота вместе с отцом и вымещенной злостью, и теперь просто позволяет матери себя тискать, как маленького — и она тискает, а в глазах прямо виден коллапс от того, что ее мальчик наощупь — двадцативосьмилетний мужчина, способный дать за нее в морду. Она осознает это медленно и со скрипом, таким же, как у Юнги, когда он произносит такое забытое «мам», потому что она это, несмотря ни на что, заслужила. А потом он позволяет Юнми забраться в свою кровать ночью, когда она приходит на цыпочках и клянчит «хочу к тебе, братик», позволяет обнять себя за плечи в темноте, и осторожно накрывает одеялом, когда она засыпает, так, чтобы не разбудить, пишет Чимину, что все хорошо, и засыпает сам, положив руку на крепко держащийся за его воротник кулачок. *** — Юнги? Ты с чего звонишь? Где твой телефон, почему не отвечал? Мы с отцом будем ехать мимо, где тебя забрать? — В полиции. — Что? — В участке я. Через два района от вас. — Что ты там делашь? Что случилось? — Отец меня сдал. Надо было видеть, как озверела мать, когда этот придурок притащил с утра копов домой, вопя, что его вышвырнули из собственного дома. От него веяло знатным перегаром, и где он додумался до такого гениального решения ситуации — довольно ясно. Женщина лупила своего мужа всем, что попадалось под руки, требовала оставить в покое ее детей, а копы с каждой минутой все больше путались в и без того запутанной истории, в итоге решили пойти по первоначальному плану: скрутили Юнги и отвезли в участок, чтобы потом отбиваться от разгневанных матери и сестры, требовавших его отпустить, а вместо него засадить отца, потому что это он настоящий преступник. — То есть, вы утверждаете, что этот парень — ваш потерянный сын? — Да. — И он вернулся домой спустя двадцать лет? — Да. Мать отвечает на вопросы, сдерживая очередной приступ гнева — Юнги смотрит на нее через решетку, сидя в клетке, смотрит на вот-вот взорвущуюся Юнми, у которой руки чешутся наброситься на отца, сидящего чуть поодаль, и думает, что он достойный сын своей семьи. — Что произошло вчера вечером, когда был избит господин Мин? — Господин Мин вчера избил меня на глазах у детей! — отрезала женщина. — За что и получил от сына! Вы мое лицо вообще видите? — Мы сделаем экспертизу. — Конечно, вы сделаете. А еще я требую развода и оформления документов для моего ребенка. — Развода? — завопил Мин-старший. — Ты рехнулась, женщина? — И раздел имущества, — хладнокровно добавила она, смерив мужа презрительным взглядом. — Я смотрю, ты осмелела! — Я тебе многое прощала, негодяй. Но сдать в полицию сына, который только что нашелся — это слишком. Знать тебя не хочу больше. — Да что вы будете без меня делать! — Да уж проживем как-нибудь. — Какие документы для ребенка? — спросил полицейский, отрываясь от записей. — Мой мальчик пропал без вести в восемь лет, а сейчас ему двадцать восемь. У него нет никаких документов. Коп смерил Юнги взглядом, тот сидел, скрестив руки, на скамье, и молча наблюдал за происходящим. — И как же ты обходился без документов? — Я не попадал в полицию, кэп, — усмехнулся Юнги, — а в остальном без них можно обойтись. — Интересно… — Ничего интересного, если честно. — Чем ты зарабатывал на жизнь? — Я музыкант, — глаза Юнги сужаются, потому что он явно видит, что сейчас, если не вылавировать, можно нарваться на долгое и муторное выяснение сомнительных заработков беспризорника. — Меня приютила временно одна хорошая женщина и научила играть. Подрабатываю в клубах. Какое-то время его сверлят глазами все присутствующие. У матери во взгляде — к бабке не ходи — миллион вопросов про эту женщину, о которой сын ничего не сказал, у Юнми еще второй миллион, у отца — нечто похожее на самодовольство, только плохо выходит, когда сын отвечает холодным презрением. У копа — внутренняя борьба: поверить в версию или продолжать допрос, и посреди этой зависшей тишины двери распахиваются и внутрь влетает Чимин, а следом — его отец. — Юнги! Я тебя отправил в гости к родным! Какого черта ты в кутузке? — и рыжий повисает на прутьях решетки, нервно оборачивается и требует выпустить его друга, потому что он ни в чем не виноват. — А я сразу понял, что ты скотина, — говорит отец рыжего Мину-старшему, — от тебя стоило ожидать подобного. — Вы вообще кто? — ошалевший коп стоит посреди бардака и взаимной ругани и теперь уже совсем ничего не понимает. * — А поедем к нам на ужин? — говорит Пак-старший, косясь на женщину на пассажирском сиденьи и поглядывая в зеркало на сидящих сзади детей. — Это как-то неудобно… — смущается женщина. — Да моя жена будет счастлива увидеть Юнги с матерью да еще и с сестрой! Правда, Чимин? Чимин это «да еще и» воспринимает вообще по-своему, потому что Юнми сидит у брата на коленях, вцепилась ему руками вокруг шеи, как только они стали грузиться в машину, и слезать ни за что не собирается, судя по всему. Юнги пытается оправдаться взглядом, Чиму нафиг не нужны оправдания, он все понимает, но видеть кого-то так близко к его Мину — дико. Дико бесит. Даже если это сестра, даже если не видевшая брата всю жизнь. У мамы Юнги на коленях пачка бумаг, во фразах миллион благодарностей за то, что отец Чима оказался юристом, что проторчал весь день с ними в полиции и помог разбираться в их сложной семейной ситуации, что добился освобождения Юнги и даже того, чтобы Мин-старший больше не являлся домой до суда по разводу. Ужин был слишком долгим и шумным. Мать Чимина, увидев гостей, завела такую песню суеты, что она не умолкала до поздней ночи, заставляя детей под ее ноты давиться едой, слушать бесконечные расспросы, просьбы о просьбах о помощи, о «наш дом — ваш дом» и прочих очень важных для всех взрослых вещей. Чим не выдержал первым, когда из Юнги были выужены уже все подробности его жизни, «важные для дела», сбежал из-за стола и потащил Мина следом, надеясь побыть вдвоем и опасаясь, что Юнми пойдет следом. — Рыжик, я прямо вижу, как ты кипишь, — Юнги обнимает его в темноте спальни и тянет носом запах волос, — а еще я соскучился. — Да не киплю я. Просто… — Это ревность, Чимми. Не ищи ей других названий. Чимин вздыхает и обнимает в ответ. — Я привык, что ты только мой… — И я твой. Ей нужен брат, а не Мин Юнги, почувствуй разницу. — Да я все понимаю! Но блин… — Блин — это будет самое популярное слово в моей истории в ближайшее время, я так подозреваю. — Зато у тебя теперь есть семья. Я так рад за тебя! — Да. Но если бы и не было — ты был прекрасной семьей. И ею останешься. — Я начинаю жалеть, что познакомил тебя со всеми… слишком многие теперь тебя отнимают постоянно. — Хотел безраздельно владеть своим чудовищем, малыш? — шепчет жарко Юнги, а Чимина мурашками обсыпает. — Мне так мало тебя стало, Юнги… — Мой сладкий Рыжик, мр-р-р… — Юнги… — Да, малыш? — Юнги, я скучаю… — По моим рукам? — Да! — А по губам? — Да… ахх… — Я весь твой, малыш. Кровать принимает на себя вес двух тел, и в доме, где еще слышны звуки суматохи, где повисло ожидание и предвкушение новых планов, они вдвоем сбежали ненадолго в маленький свой мир, где были только они, где еще никто о них не знал, и магия доверия, разделенная пополам, сводила с ума. — Я хочу домой, Юнги… хочу на нашу кровать… — Я тоже, Рыжик, собственник ты мой. — Юнги, я не собственник, я… — Да я такой же, малыш, — рычит Мин в ухо. — Давай представим, что мы дома? — Давай… Они шумят чуть больше, чем обычно, потому что спешат, соскучились. Руки Юнги чуть резче, чем всегда, когда поднимают футболку и спускают домашние штаны. Чимин охает, получая неожиданный легкий укус, вжимает голову Мина в свой живот и шепчет: — Черт… — Рыжик… — Да? — Ты такой вкусный… — Съешь меня. Чимин ждет, но не ожидает, поэтому резко привстает на локтях, когда вдруг чувствует себя во рту у Юнги, выкатывает глаза и тяжело дышит. — Черт! Юнги берет глубже, всасывает смачно в себя, и в этих его действиях столько уверенности, что Чима в очередной раз пронзает ощущение маленького себя в руках сильного зверя, который все еще дикий, хотя уже почти ручной, знает все чимовы кнопки и рычаги, владеет им безоговорочно и любит неистово. И то, что этот зверь — его — это повод быть счастливым, потому что офигеть, как здорово с ним, из-за него и вообще. — Юнги… — М? — Хочу тебя! Чимин немножко сходит с ума, валит Мина на простыни и проделывает с ним то же самое, пока глаза Юнги сверкают в полутьме отблесками восхищения своим Рыжиком, таким смелым и жадным, подается в горячий рот и дышит шумно, повторяя имя, а потом придавливает собой к кровати и берет, заполняя, закрывая поцелуями стон боли, плавится под чимовыми руками на своей спине и благодарит кровать мысленно за то, что она не скрипучая, потому что звуки внизу еще слышны, значит, никто не спит — их могут услышать. Их услышала только Юнми, поднявшаяся заглянуть в гости. Она уже занесла руку, чтобы постучать в дверь, но недвусмысленные звуки из-за нее заставили передумать, и единственное, что она себе позволила — всего минуту постоять, прислушиваясь, жадно впитывая то, что ее брат — взрослый мужчина, добавляя к остальным фактам о нем то, что он очень нежный. Если верить словам Чимина между его стонов. Юнми улыбается в темноте и уходит, впервые думая о том, что такого парня, как брат, она вряд ли найдет. Но попытается. * Чимин сонно жует свою утреннюю булочку, жадно вдыхая запах кофе, зевает сладко, открывает глаза и чуть не падает со стула, когда видит перед своим лицом слишком близко наклонившуюся Юнми. Она будто и не замечает его шока, бесцеремонно рассматривает, скользит взглядом по линии бровей, по глазам, на губах немного притормаживает… И улыбается. — Ты такой милашка, — говорит. Чимин с трудом пытается дожевать булочку, потом бросает это гиблое дело. — Очень красивый. Чим моргает часто-часто, наблюдает, как она садится рядом, закидывая ногу на ногу, обманчиво невинная в его, Чима, пижаме, и паникует почему-то. И где все, блин, че происходит вообще? — Как вы познакомились? — Как обычно люди знакомятся. Выпивка, там, разговоры. Юнми сощуривает глаза, а потом хищно улыбается. — Врушка, — говорит. — А у тебя слишком любопытный носик, — тоже сощуривается Чим. — Я из семнадцати лет упустила семнадцать. Мне до ужаса хочется узнать побольше. — Например, какой брат наощупь? Юнми вскидывает брови удивленно, несколько секунд молчит, сверля глазами, потом запрокидывает голову и смеется. От души смеется, как маленький домашний сатана. Потом резко замолкает, встает со стула, нависает над опять офигевшим Чимом и шепчет прямо в лицо: — Понятно, почему он тебя выбрал. Я бы тоже влюбилась. Чим давится наконец непрожеванной булкой, кашляет и тянется за кофе, чтобы запить, Юнми придвигает ему чашку, уходит к двери и уже у самого выхода оборачивается, смеривая долгим взглядом его ноги. Чим жалеет, что пополз за едой в одних трусах и майке, сдвигает бедра в кучу, Юнми закусывает губу и хихикает, дрянная девчонка, поворачивается и врезается в Юнги. — Доброе утро, братик! — и чмокает в щеку, убегая. Юнги видит в край офигевшего Чима и вопросительно оборачивается ей вслед. — Что случилось, Рыжик? — Твоя сестра слишком похожа на тебя… — Это да. — Нет, я не об этом. — Что она сделала? — Сказала, что на твоем месте тоже влюбилась бы в меня. Чиму кажется, что он смотрит повтор видео, когда Юнги удивляется, потом запрокидывает голову и смеется. Как гребаный повтор очень странного кино про близнецов-маньяков и одного бедного Чимина, попавшего к ним в лапы… Он трясет головой, прогоняя наваждение, а потом опять шарахается, потому что лицо Юнги вдруг оказывается очень близко, Чиму мерещится, что это Юнми, но его целуют, и он узнает родные уже губы. Хотя… Хрен их знает, может они и целуются одинаково… Общий завтрак через час напоминает застолье в семейке Аддамс. Много народу, половина слишком увлеченные, один подозрительно зыркающий Чимин, ничему уже не удивляющийся Юнги и одна вредная девчонка, замечающая все что надо и не надо… Чимин под ее взглядами тушуется, нервничает и жалеет о своем желании познакомиться. Вот зачем оно ему надо было, а? Конечно, хотелось узнать Юнги получше, помочь ему сблизиться с семьёй… Но кто же знал, что сестренка, в мыслях и ожиданиях — маленькая милая девочка, на деле окажется не по годам взрослой бесовкой? И кто только научил ее такой быть? Джин, услышав сейчас его мысли, засмеялся бы и преисполнился гордости. А еще посоветовал бы Чимину забыть слово ревность, потому что Юнми и чужие отношения — как почитатель и религия, но Чиму еще только предстоит в этом убедиться. Поэтому пока у них всех впереди веселое времечко познания друг друга, если только Чим сейчас не расковыряет тарелку ножом от усердия, не сожрет осколки и не помрет. Когда вечером приезжают Чонгук, Тэхен и Хоби, дом Чимина всерьез грозит лопнуть по швам, Юнги — охрипнуть от ответов на расспросы, и только любопытная и довольная жизнью Юнми греет уши везде, где может. Вот уж кому действительно весело. Сидит, пялится на Тэ и Гука, и такая хитрина в глазах, что не остается сомнения, что догадалась слету о них двоих. Тэхен только из уважения к Юнги не отвечает ей факом через стол, но то, как он бесится, пока ее взгляд ползет по ляжкам Чона — уморительно. Чимину даже немного легче становится, что он не один тут ревностью давится. И с каким же облегчением они выдохнули, когда она сказала, что пойдет прогуляется. — Ты далеко? — спрашивает Юнги. — Я тут живу, братик, — улыбается она, — у меня здесь друзья. — Хорошо. Если друзья - значит, Джин. Значит, нечего Юнги опасаться. — Тэхен, расслабь уже зубы, — смеется Мин. — Что? — Отомри, говорю, никто на твоего Гука не покушается. — А я и не… — Но бояться есть чего, — смеется Хоби, — Юнги в женской версии — это нечто. — Смотри, чтобы Сона тебя не услышала! — обиженно выплевывает Тэхен. Юнги слушает их перепалку о Юнми, улыбается и думает о том, что она именно такой и должна была быть, эта девчонка. Иначе это была бы не его сестра. А потом она возвращается, видимо, побывав дома, потому что переодета в безумно яркие зеленые джинсы, мужскую рубашку, на шее болтается недозавязанный галстук, но в целом это выглядит так здорово, что засматриваются все — от мамы Чима до самого Чима. От Юнми пахнет сигаретами, травкой и мужскими духами, и если первое и последнее Юнги понимает, то за второе кто-то явно получит, что и замечает в его взгляде Юнми. И шустро линяет из поля зрения. Госпожа Мин, помогавшая все это время своей новой подруге на кухне, напрочь отказалась оставаться еще на одну ночь, поблагодарила за все и уехала домой, оставив Юнги запасной комплект ключей и просьбу загнать Юнми домой хотя бы ближе к двенадцати. — Папочка Мин теперь нянька, — смеется Хоби. — Сам в шоке, — вторит ему Юнги с улыбкой. — Но ты ведь рад? — Я просто в шоке. Все остальное пока не понял… — Аха-ха. И тут мы еще набежали всей толпой. Прости, нам не терпелось просто разузнать что и как у тебя. — Да всё нормально, потерплю вас. Все это ничего, лишь бы сбежать побыстрее к Рыжику в спальню, распустить руки и забыться. Чим видит это в глазах Юнги и возбуждается через два вдоха, почти физически ощущая ползущий по его телу жадный взгляд, сжимает ноги и вызывает этим у Юнги нервный выдох. Эти их чувства, выдохами через два, общими на двоих... С ними творится что-то пугающее в этой всеобщей суете: Чим боялся, что Юнги станет не до него, а Юнги еще сильнее к нему тянется, будто сопротивляясь тянущим его обратно обстоятельствам. — Ты принес все это в мою жизнь, слышишь? — прошепчет Юнги ночью ему на ухо. — Все, что я сейчас имею. И если я научусь сильнее тебя любить, я это сделаю. Слышишь? — Я слышу тебя, Юнги… — Нет, ты не слышишь, Рыжик. Посмотри на меня. Видишь? Что я? Твое чудовище. — Мое… Чудовище… — А ты — моя красавица. — Ну Юнги… — Не смей думать всякую чушь. Ты самый главный для меня. Я просил мне верить? — Да. — А не обманывать просил? — Да… — Вот это единственное, о чем тебе стоит думать. Об остальном подумаю я. Откуда в его Чудовище столько силы и выдержки? Наверное, это какая-то магия, как и у монстра из сказки, и она питает его. Чимин, как и красавица, не знает, что вся сила Юнги в одном прекрасном цветке, и он сделает все, чтобы ни один лепесток с него не упал.