Третий мир

В голове что-то пульсирует, тело немного трясёт. Шевелиться не хочется совершенно. Арсений прикладывает ладонь к виску, ощущая прохладу и хоть чуть-чуть снимая напряжение. В голове жужжит, гремит и кружит. Мысли дьявольски медленно сменяют друг друга, и Арсений терпеливо перебирает их одну за другой, пока вдруг не понимает, что почти ничего не помнит и, главное, не знает, где он сейчас должен находиться. Он открывает глаза и пытается оглядеться. Дерево, дерево, дерево, птица. Абсолютно ничего знакомого. Солнце слепит глаза, заставляя их прикрыть. Арсений честно пытается осознать, что вообще происходит, но, кажется, это невозможно. Он замечает тропинку где-то в пятнадцати метрах от него и решает добраться хотя бы до неё. Внутри тревожно трепыхается ощущение неправильности пребывания в этом месте. И природа мягко намекает Арсению торчащим из земли корнем о том, что эти ощущения правильные. По крайней мере, так думает мужчина, чтобы не обругать несчастное дерево, пытаясь вновь подняться с земли. Пока он медленно, внимательно смотря под ноги и оглядываясь, подходит к тропинке, Арсений всё больше убеждается, что всё это ему совершенно не знакомо. Смешанный лесок с редкими соснами, берёзами, липами и кустами. Где-то вдали мерещится лавочка, и, если она не приступ похмелья, можно предположить, что это лесопарк, а где-то недалеко будет город, где-то недалеко будут люди. Всё это немного успокаивает Попова, но одна настойчивая мысль не покидает гудящую голову. Что он, чёрт возьми, здесь делает?

<’”’>

— Знакомьтесь, ваши тела на сегодняшний вечер, — бодро оповещает явно унылых и не радостных друзей Дима. — Бэтмен мой, — быстро оценив взглядом инвентарь, добавляет он, подходя к самому безобидному и на вид удобному костюму, который состоит лишь из пусть и плотно прилегающей, но обычной – если её можно было так назвать – одежды, плаща и маски. — Неправильно говорят, что друзья познаются в беде, — угрюмо бросает Сергей, с некой брезгливостью беря в руки громадную голову от костюма Железного человека — Они познаются при выборе головастиков. — Тут не в дружбе дело, а в реакции, — оправдывается Позов и очень довольно ухмыляется. — Ну и жук же ты, Димас, — замечает Арсений, проходя вперёд и пытаясь выбрать из двух оставшихся нелепых костюмов что-то, что будет ему хотя бы немного подходить. — Не жук, а мышь. Бэтмен же. — Диму пинает Сергей, а Сергея – Дима. Пока между ними происходит весьма увлекательная перепалка, на которую засматривается, улыбаясь, Арсений, к шкафу с костюмами подходит Шастун. Попов, поддавшись внезапному порыву интуиции, выхватывает оттуда белый костюм, чтобы не дать парню и выбора. — Я думал, про Лунтика это шутка была, — как-то отрешённо произносит Антон, поднимая за одно из огромных ушей сиренево-фиолетовую голову. Он недовольно оглядывает костюм, бездумно касаясь пальцами нелепого хохолка на голове этой штуки, как-то внимательно заглядывает в легкомысленные круглые глаза. А после очень жалостливо смотрит в сторону Арсения, который распрямляет какой-то другой костюм, ещё непонятный Антону, но точно лучше малинового монстра. — А-а-арс. А давай меняться. — Ну уж нет, Антош. Тебя за язык никто не тянул, когда ты за верного друга так легко согласился залезть в пузо этой милой зверушки. Или что это вообще такое. — Ну Арсе-ений, ну пожалуйста. — Нет. Арсений хмыкает и показательно отворачивается от Шастуна, обращая всё внимание на доставшийся ему костюм. Пушистый, мягкий. Даже приятный. Он с некой опаской берёт в руки голову, вертит её, пока вдруг не осознаёт: заячья. Арсений вздыхает, почему-то даже не удивлённый такому повороту событий. Он думает, что заяц – всяко лучше космического создания, которое досталось Антону, поэтому крепче сжимает его в руках, в безмолвном восклицании «не отдам!» — Я как-то нехорошо себя чувствую, — говорит Антон, всё в том же ступоре держа за ухо голову своего будущего плена, которого он так хотел избежать. — Может, я лучше домой пойду, а? — Антон. — Дима смотрит ему в глаза строго, осуждающе. И Антон сдаётся. Вздыхает очень громко, что-то мычит с закрытым ртом и начинает расстёгивать свою рубашку, медленно и нехотя. — Ужасные условия труда. Ни тебе костюмов нормальных дизайнерских, ни даже отдельных гримёрок. Тут кто-нибудь вообще читал мой райдер? — вплетая в слова весь возможный пафос, приправленный драмой, сетует Попов, с сожалением вешая свой восхитительно-синий пиджак на вешалку в шкафу. Он поворачивается к коллегам спиной и как-то неловко мучает пряжку ремня, которая никак не хотела поддаваться. — Стесняша ты наша, — Дима умилительно смотрит на жалкие попытки Арсения отсрочить момент снимания джинсов и хихикает. Сам он уже умудрился настолько быстро перевоплотиться в Бэтмена, что этого не замечает даже Сергей, который всё время был вроде как рядом. — Кстати, что это за хрень? С этими словами мужчина берёт неясную мягкую круглую вещь и сжимает её, пытаясь разобраться, для чего она нужна. — У тебя в руках моё сердце. Сергей подходит ближе и берёт эту хрень, вставляя в костюм. Он как-то странно смотрит на раскрытую ладонь Позова, а потом и на него самого. Дима смеётся, отмечая, что пафосность передаётся уже воздушно-капельным путём, и не замечает, что ответный смех Матвиенко не звучит убедительно. Мужчина отворачивается, натягивает на себя броню Железного человека, быстро справляясь с этой задачей. А после подходит к Арсению, мотивируясь желанием помочь другу с его проблемой стеснительности и телом прикрыть от любых напастей и взглядов. — Я всё, — голос Антона звучит приглушённо. Пока все занимались своими костюмами, он успел залезть в свой. Три человека поворачиваются в его сторону, оглядывая с ног до головы, и какое-то время молчат. У каждого проносится пара странных мыслей в голове, а Сергей присвистывает. Арсений прикусывает нижнюю губу, предотвращая истерический смех, который вот-вот вырвется из его лёгких. Первым не выдерживает Дима и, прочистив горло, отмечает: — Какими бы сильными не были Бэтмен, Железный человек и… Зайчик, неважно: перед Лунтиком мы все равны. А потом все смеются, забывая о недавнем недовольстве, забывая обо всём, что не касается здоровенного фиолетового пришельца, угрожающе пошатывающегося и готового упасть из-за собственных габаритов. Антон сначала хмурится, хоть этого никто и не видит, пытается заявить, что костюм чертовски неудобный и душный, но потом улыбается сам, срываясь на смешки. Пусть ему и смешно, но дышать здесь действительно трудно, чтобы смеяться по-настоящему. — Ладно, банда миротворцев, — отсмеявшись, произносит Позов, окидывая взглядом друзей. — Не представляю, кто и зачем подобрал костюмы именно так, возможно, прошлые аниматоры не приехали именно по этой причине, не суть. Мы импровизаторы, мы в каком-то роде актёры, мы – Бэтмен, Лунтик, мажор в железе и Зайка, и нам с этим жить! На этой не особо поднимающей дух ноте мужчины вновь улыбаются и выходят из помещения. К ним тут же подбегают какие-то люди, всовывают в руки шарики, объясняют некоторые совершенно очевидные задачи, забирают у Матвиенко сердце, запихнув в дыру конфеты, вставляют сердце обратно и отправляют в светлый путь, к детям.

<’”’>

Арсений, собравшись с силами, глубоко вздыхает и пытается определить, в какую сторону ему теперь идти. У тропинок есть одно неприятное свойство: никогда не знаешь, куда какой конец дорожки тебя выведет. Не придя ни к какому логическому выводу насчёт того, как правильно выбрать путь, Арсений прибегает к самому простому, как ему казалось, варианту. Раз, два, три, четыре, пять, Вышел Сеня погулять. Вдруг Серёга выбегает, У Попова вопрошает: — Бухать будешь? — Да-да-да, Бухать буду я всегда. Арсений болезненно морщится при упоминании алкоголя, но послушно идёт по выбранному считалочкой направлению. Кто бы что ни говорил, но она его никогда не подводила, поэтому он склонен доверять ей больше, чем своему заплывшему сознанию, которое упрямо ведёт ноги вообще куда-то в сторону. Хотя бухло раньше тоже так не подводило, но, видимо, что-то где-то пошло не так. Вокруг очень громко трещат птицы, будто бы стараясь сделать его головную боль только сильнее. И у них это получается, и Арсений сдавленно рычит, разозлённый на вообще всё происходящее. Как он умудрился попасть в общество птиц и деревьев, когда, как он помнил, всё начиналось с невинной детской вечеринки?

<’”’>

— Невероятно. — Уму непостижимо. — Удивительно крышесносяще. — Вот это, конечно, и вау. — На самом деле мы все ведь думаем немного иначе, но тут дети, верно? Чрезмерно проницательный Дима вновь окидывает взглядом свою банду странных ребят и вздыхает. Пятилетним детям, может, и всё равно: по восторженным лицам ещё издалека видно, что им даже нравится. Но вот странные косые взгляды взрослых слегка смущают. Хотя эти же взрослые – организаторы праздника – и виноваты во всём этом костюмном безумии. — Может, убежим пока не поздно? — обречённо спрашивает Сергей, озвучивая общую мысль. Он является железным человеком всего четырнадцать минут, но уже не хочет спасать мир. — Поздно. Нас уже любят, — со смешком в голосе парирует Дима и садится на корточки, чтобы подхватить на руки стремительно мчавшегося на него мальчишку, вслед за которым к ним всем бежит остальная детвора. — Началось, ребят. Поехали. — На ближайший час… — Арсений осекается и начинает снова: — На ближайшие два часа вы наши, детишки! Детей привезли на машинах в просторный павильон, арендованный специально для этого праздника. Как выясняет Антон, у детей сегодня плотнейший график, согласно которому встреча с аниматорами назначена где-то ближе к концу длинного списка. Шастун даже удивиляется, откуда у ребят столько энергии для всего, но, поняв, что те раза три заезжали за сладостями, даже как-то смиряется. Не всем детям суждено быть бедными, не всем дано праздновать дни рождения во дворах, на заброшенных стройках или заснеженных горках с картонками… Внезапно парня хватают за руку и куда-то тянут. Из-за неудобного обзора он сначала даже не может понять, кто это, но потом разглядывает сквозь сетку кучерявую девчонку, на голове у которой красовалась чуть сдвинутая на бок розовая корона. Она настолько сосредоточена в своём нелёгком деле дотащить Лунтика-переростка, что даже сопит, а её пухловатые щёчки чуть краснеют. Антон улыбается этому и совершенно не сопротивляется. Хотя его и напрягает то, что девочка не произносит ни слова, так что, возможно, тащат его на какую-нибудь казнь. — Он здесь, он здесь! — внезапно начинает вопить она так, что Шастун даже дёргается от неожиданности. Его обзор и расположение сетки позволяют ему видеть полностью только детей. Но сделав ещё пару шагов, он видит ещё и белые плюшевые лапы. — Молодец, принцесса, — слышится ласковый голос Попова. Названная гордо вздёргивает голову, но продолжает крепко держать за руку-лапу-что-это-вообще-такое Антона, будто боясь, что тот убежит. — Ну что, Ан… Лунтик. Что делать с тобой будем? Арсений обращается к Антону, и около десятка детских глаз устремляются на захваченного в плен Лунтика. В них плещется осуждение, отчего Шастуну становится жутко. А ещё он внезапно чувствует себя виноватым, хотя, по ощущениям, до сих пор ведь не сделал ничего плохого. — На виселицу его! — Связать и на рельсы бросить! — Сжечь! — Расстрелять! — Лишить гражданства! Гул из детских голосов обрушивается на невинного Антона так, что он теряет способность говорить, чтобы хоть как-то себя оправдать. Молчание Арсения тоже весьма ощутимо, потому что является таким же, как у Антона: поражённым и не слегка удивлённым. Парнишка с замашками Сталина вдруг достаёт из-за пазухи игрушечный револьвер, выглядящий настолько реальным, что мужчины успевают на секунду всерьёз испугаться. От таких детей чего угодно можно ожидать. — Говори, за что Арсзайца обидел?! — восклицает юный манипулятор, и Антон хотел уже бросить на «Арсзайца» ты-это-серьёзно? взгляд, и бросил бы, если бы не мешал треклятый костюм. — Говори! — Да не обижал я его! Зачем мне это надо? — отмирает Антон и пытается, наконец, оправдаться. Мальчишка поворачивает голову к Арсению и укоризненно смотрит на него. Его детская наивность играет с ним суровую игру, в ходе которой, вот прямо сейчас, он может потерять веру в хорошее. Ну или не сейчас, но однажды это случится. Со всеми случается. — Ну как же? — Арсзаяц разводит лапами. — А кто в меня подушкой бросил? Дети вновь смотрят на Антона. На этот раз уровень их осуждения возростает в разы, оно плещется на их лицах серьёзными гримасами, белеет на сжатых маленьких кулачках: ещё чуть-чуть – и это осуждение превратится в желание убивать. Страшно. — Ату его! — кричит кто-то из них, и вся орава бросается на Лунтика с дружным криком, не предвещающим ничего хорошего для бедного аниматора, которого тут же облепляют со всех сторон и начинают мутузить. Ничего хорошего для Антона, а вот для Арсения – благодать да потеха. Сергей наблюдает за этим весельем со стороны, и ему в голову приходит мысль, что Арсений не был раньше таким мстительным. Он усмехается, когда дети валят Шастуна на пол и уже вовсю скачут на бедном парнишке. Кажется, что можно на подсознательном уровне услышать его крики о помощи, так что Матвиенко даже почти сжаливается над ним. От мыслей его отвлекает девчушка, выглядевшая чуть старше остальных, но имевшая не менее наивный и почти-ангельский взгляд больших голубых глаз. Она скромно держит в ладошке палец железного человека и робко смотрит ему в глаза. Получается, что она смотрит выше головы Сергея, отчего тому становится слегка не по себе. Всё же, аниматорство – не его стезя. — А где Тол? — тоненьким голоском спрашивает она, и такая надежда плещется в её глазах-блюдцах, что Сергей невольно проникается её настроением. Он пытается вспомнить, где может быть Тор. Со стороны лунтикового побоища раздаётся смех Арсения, и странная идея селится в голове у мужчины. — Он спасает Локи от медведя, — доверительно сообщает он, чуть пригнувшись. В его голове сказка «Локи и Медведь» звучит довольно круто, но по вздёрнутой брови девчонки он как-то начинает сомневаться в этом. Её вид говорит о том, что Железный человек сошёл с ума, а ей предстоит объяснять ему простые истины, что Локи – не тот бог, которого надо спасать в принципе. От неминуемой гибели из-за подробного пересказа о марвеловской вселенной (и откуда девчонка настолько осведомлена?), Сергея спасает Дима, точнее, костюм Бэтмена, который малышка ещё не видела. А, увидев, впадает в лёгкий резонанс со своим восприятием действительности. — Я так рад тебе, — абсолютно искренне заявляет Матвиенко, когда они чуть отходят от неё к другим детям. — Ты видел её лицо? Это было неподражаемо. — Да. Но я бы тоже прифигел, увидь наших персонажей рядом. — Давай теперь будем вместе? — спрашивает Сергей, намекая на то, что удивлять детей ему очень понравилось и он был бы рад продолжить. — Нельзя. — Почему? — Мы из разных вселенных. Сергей ёжится, в принципе понимая, что Дима говорит про персонажей. А потом, вздохнув и не говоря ни слова, ощущая что-то лишнее в лёгких, направляется в сторону валяющихся на полу Лунтика и Зайца. Первый там из-за всё ещё не успокоившихся маленьких защитников, а второй – из-за смеха над первым.

<’”’>

Где-то вдали слышатся новые звуки, не свойственные тихому безлюдному лесу, и Арсений настораживается, с трудом обращаясь в слух. В голове ещё шумит, но звуки чьих-то шагов мужчина улавливает, и какая-то глупая улыбка расплывается на его лице. Необычайно радостно становится осознавать, что он всё-таки не один, что, возможно, он скоро выберется и ему объяснят, где он, чёрт возьми, находится. Он старается не думать о серийных маньяках, извращенцах и просто сезонных психах; нет, он по-детски мечтательно верит во что-то хорошее, доброе, светлое, что выведет его, запутавшегося и страдающего от похмелья, из этой обители чрезвычайно громких птиц. Арсений слушает внимательно, пытаясь определить, откуда доносятся шаги, лёгкие и быстрые, словно кто-то бежит. Поворачиваться даже не надо: бегут как раз на него, отчего вновь мурашки пробегают по телу и уже кажется, что спрятаться за стоящей рядом сосной – не такая уж и плохая идея. Но он терпеливо ждёт, стоя на одном месте, уподобляясь той сосне и словно пуская корни. Сердце стучит как-то быстро, пальцы подрагивают, а ноги не хотят держать на месте, но Попов упрямо списывает это на похмелье. Неизвестность, прячущаяся среди деревьев, надвигающаяся на него, бодрит, отрезвляет. И от этого с каждой секундой, с каждым сильным толчком сердца о рёбра, хочется обрубить чёртовы корни и сорваться с места, потому что мужчина не знает, что это за лес, кто бежит на него и что можно вообще ожидать. Вера в волшебную фею улетучивается, а образы маньяков-насильников с огромными битами и не только прочно оседают на коре сознания, чуть ли не визуализируя всё в реальности. Но та самая считалочка не подводит и в этот раз, потому что Арсений понимает, что выбрал нужную сторону, когда из-за кустов появляется она. Стройная, с высоко собранным хвостом, с голыми икрами. Такая красивая, прикрывает глаза, чуть улыбаясь чему-то своему или, возможно, музыке, играющей в её белых наушниках. И она совершенно точно не похожа на маньяка, Арсений уверен в этом. Хотя, как внезапно промелькнуло у него в голове, он был бы и не прочь, если бы его изнасиловала или убила такая девушка. Арсений откашливается, прогоняя странные образы из своей головы. Осторожно отходит чуть в сторону от дорожки, но так, чтобы оставаться видным для девушки, которая вот-вот должна его заметить. И она замечает. Девушка поднимает глаза, заинтересованно и выжидательно смотрит, вынимая один наушник из уха, и Арсений вновь глупо улыбается, совершенно не представляя, что такое слова и зачем их говорят. Мужчина не замечает, как девушка успевает его расспросить о том, что он здесь делает, не замечает, как невнятно отвечает ей что-то о том, что заблудился. Перед ним только её милая улыбка, чуть смущённая, но доверительная и добрая. Перед ним её глубокие карие глаза, в которые он заглядывает, так тщательно пытаясь найти в них что-то. Что-то магическое, волшебное или, может, что-то тёплое и яркое, отзывающееся на его присутствие. — Как вас зовут? — Арсений вдруг вспоминает, что обязательно должен осведомиться об этом. Под лёгкими щекоткой проходит какое-то странное чувство, из-за которого он улыбается ещё шире. — Алёна, — просто отвечает девушка, чуть краснея, опускает глаза на пару секунд и убирает выбившуюся из хвоста прядку за ухо. — Меня – Арсений. Арсений смущённо трёт затылок, не понимая, почему такое банальное знакомство вызывает в нём столько волнения и неуверенности.

<’”’>

— Дети! Прощаемся со своими новыми друзьями и собираемся. Нас ждёт пиратская вечеринка! — объявляют в громкоговоритель, и дети разбегаются к полюбившимся аниматорам. Арсений, как бы нехотя разрешая, наконец, потрогать двум девочкам его ушки, замечает, каким потерянным выглядит Сергей. Его лица не видно из-за костюма, но Попов знает, о чём тот думает: он тоже хочет на пиратскую вечеринку. Поэтому всего через несколько секунд Железный человек вдруг действительно становится «новым другом» для детей, словно пытаясь заставить их пригласить его с собой, беря их на руки и кружа над головой. — Вот и спасай людей после этого, — обиженно бурчит потом Сергей, когда его так никто и не позвал. После того, как дети уезжают и импровизаторам-аниматорам дают отбой, мужчины недружным хором вздыхают и направляются к гримёрке – если этот закуток вообще можно было так назвать, – где они оставляли свою нормальную одежду. Уши Лунтика уже повисли от усталости. Или, может, их просто оттянули дети, так рьяно защищавшие Арсзайца. Может, и то и другое. Антон за эти два часа чуть не задохнулся около двадцати трёх раз. И он, чёрт возьми, считал, чтобы потом выпить в честь своей всё-ещё-жизни как минимум двадцать три стопки. Даже если эта всё-ещё-жизнь перестанет потом быть таковой. Антон останавливается, махнув на всех рукой, говорит: «Я тут полежу», – и действительно ложится на пол, вновь вздыхая. Внимания на него никто не обращает. — Я не удовлетворён, — заявляет Арсений, заходя в гримёрку и срывая с себя заячью голову. — Лучше бы всё-таки по бабам поехали, честное слово. — Сейчас Димка повезёт нас бухать. Тоже неплохо, так что не жалуйся, — устало пытается остудить пыл друга Матвиенко, вынимая из себя сердце и разворачивая одну из оставшихся в отверстии конфет. — Хотя от баб я бы тоже не отказался. Мужчины переодеваются, лениво стягивая жаркие костюмы, так же лениво тихо ругаясь себе под нос. Через какое-то время в комнату заходит належавшийся на полу Антон, а Позов, разглядывая его, чуть хмурит брови, задумываясь. А потом говорит: — Баб нет, но есть Антон. Раздевайся! Шастун замирает, надеясь, что из-за усталости ему это просто послышалось. — О да! — оживился Сергей, хрустнув конфетой. Он быстро находит в телефоне подходящую для такого события музыку и включает. — Сделай это красиво. — Эм… окей, — бормочет Антон, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, начиная понимать, чего от него хотят. — Я медленно снимаю голову Лунтика… Антон крутит бёдрами, безуспешно сдерживая широкую улыбку, сопровождая свои действия озвучиванием, и входит в раж. Сергею приходится делать музыку на телефоне громче, чтобы не смущать юного и амбициозного стриптизёра своими смешками, а Дима с Арсением зачарованно наблюдают за процессом: не каждый день перед ними сдирает с себя шкуру инопланетное огромное существо. — А ты ещё в стриптиз ехать хотел, — смеётся Сергей, обращаясь к Попову, когда бывший Лунтик остаётся в одних трусах и майке, которую схватил за воротник и замер, внезапно осознавая, что как-то он далеко зашёл, раз хотел снять ещё и её. Парень неуверенно оглядывает своих зрителей, чуть приподняв брови, из-за чего его лицо приняло крайне жалостливый вид. А потом Антон расслабляется и вновь улыбается, когда слышит аплодисменты в свою честь. — Спасибо, всем спасибо, — кланяется Антон и смеётся. — Я всегда знал, что вы благодарная публика. Тут Арсений внезапно срывается с места, подходит к начинающему надевать джинсы Антону и достаёт из кармана смятую сторублёвую купюру, намереваясь её засунуть куда-нибудь в подходящее для этого место. Антон демонстративно выпячивает таз навстречу деньгам, и Арсений суёт их парню в трусы, пальцами чувствуя сильный жар упругой бледной кожи, из-за чего рука чуть вздрагивает. Сбоку слышится щелчок камеры: Сергей с какой-то чуть безумной ухмылкой запечатлел этот момент на память. — Как вы все и хотели, — замечает Дима. — Арсению – стриптиз, пусть и без баб, Антону – деньги, пусть и чуть-чуть, а Сергея мы сейчас напоим. Антон хихикает, одеваясь очень быстро: недавняя усталость сходит на какое-то время из-за лёгкого адреналина от танца и испытываемого неконтролируемого стыда. Хотя ему даже понравилось. — Я бы отдал тебе все свои деньги, — Арсений подходит чуть ближе к Шастуну и говорит совсем тихо, так, что другие его не слышат. — На еду? Или сразу на лечение? — Антон смеётся, чувствуя, как горят щёки: после костюма ему было всё ещё жарко. — Просто так, — ухмыляется Попов, доставая ещё пару монет и медленно засовывая их парню в карман. Антон сглатывает, вновь смотря на Арсения тем самым ты-это-серьёзно? взглядом, которому, кстати, в пору дать бы название, ведь применяет его Антон по отношению к Арсению очень часто. Взгляд на-Арсения? Арсовзгляд? Ты-придурок взгляд? Арсодурок взгляд? Надо потом обязательно подумать над этим. Или даже спросить у самого Арсения: он же был мастером придумывать максимально забавные, но подходящие названия-каламбуры. А Арсений, явно довольный собой, улыбается и отходит к одному из стульев, демонстрируя успех в жизни. — Кажется, что после этого костюма ты похудел ещё больше. Это вообще возможно? — замечает Сергей, когда вновь смотрит на Шастуна. — Я так заебалася, поэтому, возможно, да, — вздыхает тот, разглядывая худи и прикидывая, стоит ли его надевать. И только он решает, что ему и без того жарко, как до него долетает предостережение Попова, который будто бы и не платил ему за стриптиз буквально пару минут назад: — Надевай, а то заболеешь ещё. Вечером на улице прохладно. И Антон сдаётся, надевая худи и недовольно бурча, что болезни его так просто не взять.

<’”’>

Арсений покорно следует за очаровательной девушкой, и не то, что бы у него есть выбор. Пение птиц внезапно становится таким приятным, мелодичным и вдохновлённым, что мужчина даже наслаждается им, хотя голова продолжает настойчиво гудеть. Гудение сопровождается некоторыми картинами того, что Арсений забыл, того, как он провёл вчерашний день, но почему-то это его больше не волнует. Сейчас он хочет только запоминать, а не вспоминать. Запоминать, как ветер играет в кончиках волос девушки, что идёт перед ним и что-то рассказывает, запоминать, что она говорит. Запоминать каждое её движение, быстрый робкий взгляд, каждую улыбку. И Арсений улыбается сам, потому что впервые на душе у него так приятно вне работы. — Тут очень красиво, — признаётся вдруг он, глядя девушке в глаза. Она понимает, что он имел в виду, и смущается, в который раз поправляя волосы и опуская глаза. — Мне нравится. И ему действительно нравится. Нравится природа, погода, лесная тропинка, непринуждённая беседа, девушка. Всё кажется простым и понятным, кроме, разумеется, места их пребывания, но Арсению это уже неважно. Он не задаёт вопросов, а Алёна говорит о чём-то отвлечённом. О мягких пушистых облаках, о шелестящих листьях, о воздухе, пропитанном лесом. А когда тропинка выводит их на дорогу, осторожно приглашает мужчину на чай в кафе, что стоит тут же. И у Арсения нет причин отказываться. — Чем ты занимаешься? — спрашивает Алёна, чуть отпивая из кружки заказанного ею чёрного чая. Она проводит языком по нижней губе и отставляет кружку в сторону, кладя руки на стол. — Я… шучу, — просто отвечает Арсений, посмеиваясь с собственной нелепости. Не узнают его не в первый раз, но обычно он может ответить на этот вопрос как-то более остроумно или хотя бы правду. Но что-то вновь идёт не так, и, кажется, девушка перед ним может даже не поверить в то, что он вообще умеет «шутить». — Кхм, комик я. В каком-то роде. — В каком же? — Алёна улыбается, глядя Арсению прямо в глаза. — В импровизаторском. — Что-то остроумное в голову всё ещё не идёт. — В общем, шучу на ходу, всё такое. На самом деле смешно. Обычно. — Боже, она ведь сейчас разочаруется в импровизации. — Честно. — Охотно верю, — хихикает она, кокетливо-медленно отводя взгляд. За окном мелькает быстрая маленькая птица, и девушка поворачивает голову, чтобы проследить. В этот момент Арсений замечает, что его левая рука лежит довольно близко к её правой руке. Он пытается воспользоваться моментом и положить свою ладонь на её, но Алёна, ещё не поворачивая головы и следя за птицей, берёт этой рукой чашку, вновь отпивая. Попов неуклюже сжимает рукой воздух, поджимая губы. — Здесь очень много пеночек, ты знал? Алёна опять поворачивается к Арсению, и они оба улыбаются. Мужчина качает головой в отрицательном жесте и неловко запускает пальцы в волосы, почёсывая затылок. Ещё никогда прежде он так не терялся, так не смущался, как сейчас, рядом с этой милой девушкой, с которой отчаянно не хочется молчать, но рядом с которой он не может связать и трёх слов. — Чёрт… — Арсений внезапно закрывает лицо ладонями, громко вздыхая и прикрывая глаза. — Что такое? — Девушка заинтересованно смотрит на него, чуть обеспокоенно сдвинув брови. — Ты такая красивая, что я забыл свои методы пикапа. Алёна опять улыбается, хихикает, поправляет волосы, и Арсений расценивает этот повторяющийся жест как знак, что он девушке тоже нравится. Возможно. Но это, как говорится, не точно. — А чем занимаешься ты? — спрашивает он, вспомнив, что задавать ответные вопросы – неплохая идея. — Я менеджер. Ничего интересного, на самом деле, — она пожимает плечами, делая глоток. — Не так, как у комиков, я уверена, — улыбка, почти издевающаяся, но приятная. — Все профессии хороши, — Арсений копирует жест, приподнимая плечи, и это выглядит так искусственно, что ему вновь становится неловко. Он кусает нижнюю губу, опуская взгляд, и не знает, куда деть руки, которые внезапно стали большими. — Арсений, — её голос, называющий по имени, заставляет мужчину дёрнуться. Девушка облокачивается на стол, чуть приближая голову к Попову. Понизив голос, она спрашивает: — И как же, всё-таки, ты здесь оказался?

<’”’>

Шум. Тела. Много тел. И много алкоголя. И за барной стойкой, и в этом множестве тел вокруг. Арсений дорассказывает не самую смешную на его взгляд шутку рядом сидящему Антону, а тот в который раз заходится смехом. Сергей, выпивший больше всех, неподвижно сидит, уставившись на Диму, а Дима бубнит какую-то старую песню, уставившись в потолок. Они все пьяны, понимает Арсений, и вспоминает ещё одну наиглупейшую историю. Только он раскрывает рот и говорит: «Показалось мне однажды, что я дельфин…» – как Позов резко встаёт с места и пристально смотрит на каждого. Хмыкнув и сделав какие-то выводы, он, чеканя каждое слово, медленно произносит: — Есть такое правило: алкоголь в крови – хорошо, много алкоголя – тоже неплохо, но когда он вытесняет мысли, то всё: приехали. Точнее, поехали. Не дождавшись нужной реакции, получив только недоумённые бессмысленные взгляды и бурчание Матвиенко о том, что крыша Позова точно поехала, мужчина тяжело вздыхает, упирается кулаками об стол и собирается с мыслями. Антон пытается сочувственно похлопать его по плечу: грустно ведь, когда крыша съезжает. «К маме, наверное, – думает Антон. – Ещё и детей забрала, и собаку. Это всё точно из-за алкоголизма. Не зря ведь про бухло заговорил». Дима отбрасывает его руку и осуждающе зыркает на него. Насколько вообще может осуждающе зыркнуть человек, полчаса назад слизывающий текилу с живота очень скромной барышни, лежащей на барной стойке. — Домой, говорю, поехали. Все понимающе «а-акают», с облегчением понимая, что крышу Димы они не потеряли. Уж лучше ведь поехать домой, чем это. Дима решительно смотрит на цену их весёлого пребывания здесь, и моросью на него капают отголоски трезвости: бывшая «банда миротворцев» выпила немного больше, чем он рассчитывал. Точнее, немного больше, чем позволял его счёт в данный момент. Его зависание в прострации и долгом размышлении о том, что же делать, замечает Сергей. — Сколько не хватает? Я могу подкинуть, — пьяным голосом сообщает он, зевая. Дима ошарашенно смотрит на него и ожидает хотя бы тонну-две подколок в его сторону по этому поводу, но Матвиенко лишь жмёт плечами. — Почти половину выжрал я сам, так что ладно. Позову ещё сложно поверить в то, что всегда безденежный, экономный, любящий подстебать всех и каждого Сергей так просто соглашается дать денег. Но, понимая, что лучше такую удачу не упускать, кивает и мычит что-то в знак благодарности. Таксист, подъезжая к четырём мужчинам у бара и узнавая в них «смешных из телевизора», еле сдерживает себя, чтобы не потереть ладоши, предчувствуя, как достанет их всех расспросами и чем-нибудь ещё. Попросит автографы, общие фотки с разных ракурсов, передать привет маме… Он буквально не ожидает, что «смешные из телевизора» достанут его самого. То начнут записывать сомнительное видео для сомнительных целей, где они просят его снять кепочку, а после очень громко кричат. То попросят у него автограф для всех четверых, для всей родни, для всех знакомых и для двух «маленьких миленьких пушистеньких рыженьких собачек, они вас очень любят, к каждому такси подбегают, у колёс ищут». То сами фотографируются с разных ракурсов, но настолько разных, что о существовании некоторых Борис Семёнович – звали его иначе, но объяснить импровизаторам это оказалось сложнее, чем смириться с новым именем – даже не подозревал. Под конец поездки таксист оказывается уставшим, злым, помятым, раздосадованным, измученным, напряжённым, утомившимся, сморенным, истомленным, намаявшимся… Короче, заебавшимся. Именно так его назвали весёлые клиенты, когда он привёз всех к отелю, и он, в принципе, с ними согласен, хотя, в силу своих туркменистанских корней, так до сих пор и не разобрался в энтомологии этого слова. Но почему-то оно чисто эмоционально подходит к его состоянию. Самое обидное – ему ведь никто и не поверит. На свой-то телефон он так ни одной фотки и не сделал. Выйдя из машины, Сергей и Антон внезапно вспоминают, что любят петь, о чём решают оповестить спящую в пять утра округу. Получив пинки от Димы и Арсения соответственно, чуть умолкают, но обиду затаивают. Поэтому уже в номере, где они собираются продолжать банкет, включают на всех телефонах «На стиле» и громко смеются, поглядывая на Арсения. Тот делается очень хмурым и серьёзным, чем пугает Антона, из-за чего с лёгкостью отбирает у него свой телефон и выключает песню. Он садится на диван, отвернувшись ото всех, и как минимум двое его коллег почти начинают испытывать вину за своё поведение. Но потом они слышат песню «No Roots» и видят самодовольную и счастливую улыбку Попова, после чего расслабляются. Сергей, подумав минуты две, плюёт на всё и ставит «No Roots» ещё и на своём телефоне. На что обижается уже Антон, назвав его предателем, но через ещё три минуты включает эту песню и на своём телефоне. Дима свой в знак протеста отбирает ещё почти в самом начале. — А я считаю, что Борис Семёнович – наш, русский! Как он искренне выкрикнул нам вслед, что заебался? Ну и что, что мы первые ему это сказали? Искренне же! — гнёт свою линию Антон, подперев голову руками. Он спорит с Димой уже пятнадцать минут, хмурясь и иногда невпопад говоря некоторые слова. — А имя-то какое русское! — Его даже не так звали, Антош. Да и с каких пор мат делает человека русским? — Дима тоже хмурится, но соображает лучше. Ещё он слышал, как таксист бурчал себе под нос что-то определённо не русское, поэтому уверен в своей правоте. Ну и, конечно, он видел его лицо. — С тех пор, как он улавливает наш тонкий ментат… менлит… минтал… минтай… Минтай? Дим, а обслуживание может принести нам минтай? — И минтая оно тебе принесёт, и менталитет, и адекватность на закуску, да концентрацию на запить. Дима вздыхает, смотря на потерянный взгляд Шастуна, который был уже явно не готов для осознания всего, что ему говорят. Собственно, который уже явно «готов». А, значит, парню пить надо прекращать, значит, от стола его надо отогнать. — Всё, Тох. Хватит с тебя, — говорит Дима, но, получив очевидно не согласный взгляд, добавляет: — Иди, вон, к Арсу. Он там скучает один. Просить дважды не надо было, поэтому уже через две минуты и пятнадцать широких пошатывающихся шагов Антон садится на диван к что-то увлечённо листающему в телефоне Попову. Что-то листает в телефоне и сидящий в кресле рядом с ними Сергей, но Арсений делает это действительно увлечённо. Поэтому парень даже почти не рассчитывает на реакцию, когда спрашивает: — Борис Семёнович – русский? — Конечно. Слышал, как от всего сердца он сказал нам, что мы его заебали? — Арсений хмыкает, ещё не отрываясь от телефона, но внезапно делаясь менее заинтересованным им. — Вот и я о чём! Хоть кто-то меня понимает. Антон расслабляется. Втягивает носом воздух, глубоко и сильно, и расслабляется ещё больше с громким выдохом. Ему комфортно тут. Очень. Сначала он думает, что это из-за того, что он сменил локацию со стула на мягкий диван, но быстро отгоняет эту мысль, понимая, что врать самому себе бессмысленно. А пьяному себе – ещё и нелепо. Ему комфортно рядом с Арсением. И парень пока не знает, что делать с этой информацией. — Дети тебя любят, — заложив руки за голову и опираясь на подушки, произносит Антон. А потом задумчиво добавляет: — И не только они. — Что? — Ничего. Хочешь минтая? — А есть? — Нет, но Дима сказал, что могут принести. Арсений вновь хмыкает, прикидывая, не хочет ли он рыбы. Прикидывает долго, так что Антон успевает решить, что тот забыл про него, и дважды вздохнуть. Но Арсений не забывает. Он думает усердно и старательно. Он так усердствует, что приходит к тому, что хочет аджики. И вспоминает, что однажды её даже покупал. — Я домой! — гордо заявляет Арсений, подняв руку. — Нет у тебя тут дома, успокойся, — пытается остудить его пыл Антон. — Как это нет? Есть! — Арсений уже вскакивает и делает целых два шага к двери: на большее он пока не способен, да и не помнит, куда какая дверь ведёт. — Подворотня – мой дом! — Мы же тебе больше не наливали? — Сергей с сомнением смотрит на друга, который всё ещё выбирал дверь. — Тебе туда, — говорит он и указывает в сторону двери, ведущей на кухню. Когда Арсений, пафосно поклонившись, благодарит его и идёт к двери, Матвиенко громко просит: — Поз, уложи его там! Детям баюшки пора. А сам к нам давай. — Спокойной ночи, Арс! — бросает вслед Шастун, махая спине Арсения. Задумавшись и глянув в сторону окна, за которым давно выбелел рассвет, добавляет: — Или спокойного утра.

<’”’>

«Как ты здесь оказался?"

Обычный вопрос. Обычный, почти сорвавшийся с губ ответ «не помню». Только Арсений, кажется, помнит. И то, что он помнит, ему не нравится. Он замирает, уставившись в точку на оконной раме, словно она может сказать ему, что ему всё кажется, что плохие предчувствия напрасны, что переживать не о чем. Но точка, конечно, молчит, и Арсений переживает. Память успевает показать почти все события вчерашнего дня, и лучше бы она этого не делала, хотя бы сейчас. — Арсений? Девушка обеспокоенно зовёт его, когда он не отвечает на её вопрос и буквально зависает на несколько минут, пытаясь что-то осознать. Попов зажмуривается. Резко открывает глаза. Правда висит в воздухе, совсем близко, прямо перед ним. Правда пахнет алкоголем, большим его количеством, и не пахнет лесом, в котором он только что был. Правда оформляляется в одну конкретную мысль. И Арсению не хочется к этой мысли приходить. — Арсений! Алёна кладёт свою ладонь на его, пальцами обхватывая запястье. Пытается заставить его очнуться, но мужчина, вздрагивая от прикосновения, только больше впадает в отчаяние. Она ему нравится. Ему нравится Алёна. Очень нравится. И Алёна… Существует не там, где хотелось бы. Где можно существовать тем, кто тебе нравится.

<’”’>

— Сеня, — внезапно слышится над головой, а перед глазами вновь становится темно. Арсений хмурится. Глаза закрыты, голова болит с новой силой, подташнивает. Опять. Ещё и тело ломит, потому что он лежит на полу. Кажется, на нём и спал. — Его так просто не разбудишь. Крепко спит, — голос отдаляется, обращаясь уже не к нему, а потом кто-то приближается к нему, нависнув над самым ухом, и повторяет: — Се-е-еня. Подъём. — Он уже давно перестал реагировать на Сеню. Так у тебя ничего не выйдет, — другой голос, который даже не смотря на гудение в голове, Арсений легко может приписать Сергею, раздаётся где-то рядом. — Вставай, кому говорят! — Арсений чувствует лёгкий пинок по предплечью, потом – по бедру. Он недовольно мычит, слыша, как кто-то другой рядом встаёт и отходит. Сергей опять толкает его. — Всё, Серый. Он проснулся, слышишь же, — тот человек возвращается, и Попов на этот раз распознаёт его. Антон. Мужчина открывает глаза. — Держи, — Антон даёт ему бутылку минералки и улыбается. Луч солнца, проскальзывающий через не зашторенное окно, падает на его лицо, отчего тот чуть жмурится. Рядом с протянутой такой нужной сейчас минералкой его лик кажется божественным. Арсений пьёт воду, приподнявшись на локтях, и ловит сочувствующий взгляд парня. Абсолютно не страдающего похмельем. Везёт. В номере медленно копошатся остальные. Сергей упрямо делает вид, что ему нормально, но Арсений видит, как тот с силой сжимает челюсти, когда раздаётся хоть мало-мальски громкий звук. Дима даже не пытается: по его измученному лицу и сильно замедленным движениям и так всё понятно. Антон, уже одетый для выхода, сидит на стуле недалеко от Арсения и нагло улыбается, потому что ему и правда «нормально». Арсений допивает полулитровую бутылку. Арсению всё ещё хреново. Но даже не от гудящей головы, не от плывущего пространства перед глазами, даже не от вновь выпавшего из рук Димы какого-то тяжёлого предмета, от чего болезненно замычал даже Матвиенко, нет. Арсению всё ещё хреново от того, что он умудрился почти – почти ли? – влюбиться в девушку из другого мира. Это было неправильно. Совсем неправильно. Но это же Арсений. Он ухмыляется, понимая, что через пару часов и дополнительной дозы виски вечером ему станет уже всё равно.