Бумеранг для Снежной Королевы

      — Юрий Сергеевич, может, я все-таки пойду, раз уж вы не решаетесь начать разговор? — спросила я преподавателя.       Вот уже минут пятнадцать, Воропаев молчал, теребил в руках салфетку и молчал. Хотя перед этим трещал, как заводной. То спрашивал, что я хочу заказать, то советовал разные блюда с какими-то непонятными названиями, то вдруг пристал с вопросом, а удобно ли мне сидеть за этим столиком или может пересядем? И все время тушевался, суетился, даже окончания слов проглатывал. А потом сделал заказ, официант ушел, и он замолчал, погрузившись в себя. Я почему-то совершенно не нервничала, просто было очень любопытно, что он собирается мне сказать.       — Что? Куда пойдешь? Нет-нет, Катенька, я сейчас. Еще пару секунд… Пожалуйста. Мне просто нужно собраться с мыслями.       — Может я смогу вам чем-нибудь помочь?       — Чем, например?       — Например, ошарашу! Каким-нибудь таким вопросом, что вам ничего не останется, как, начав оправдываться, рассказать мне правду.       — А ты и в самом деле мыслишь нестандартно, девочка. — Воропаев нервно хихикнул. — Ну, что? Давай попробуем.       — Юрий Сергеевич, я ваша дочь? Вы были молодым, дурным и с преступными наклонностями? Соблазнили или изнасиловали наивную молоденькую девочку и скрылись с места происшествия?       — Катя, ты с ума сошла? Как тебе в голову могла прийти подобная чушь? Валерка твой отец!       — Валерка? Очень интересно. Ну, вот вы и проговорились, теперь сознавайтесь, откуда вы знаете папу. Ни за что не поверю, что вы чужого человека назвали бы Валеркой.       Он даже не засмеялся, он захохотал. Захохотал так, что у него слезы выступили на глазах.       — Браво, Катерина Валерьевна! Знаете-ка что? Я рассмотрю ваш антикризисный план со всей серьезностью. В этой голове-таки может родиться то, что ни одному профессионалу даже не придет на ум.       — Это все хорошо, но вряд ли вы хотели поговорить со мной о способах выведения «Зималетто» из кризиса, тем более, что его пока нет. Так я ваша дочь?       — Нет, Катя, не дочь, племянница. Ты моя родная племянница.       — Что? Как это? Вы что-то путаете, ни у мамы, ни у папы нет и не было ни сестер, ни братьев, Юрий Серге… — я запнулась. — Сергеевич? Как папа? Вы хотите сказать, что вы папин брат?       — Да, Катюша, Валера мой старший брат.       — Этого не может быть. Папа не раз и не два сетовал, что он один.       — А он и был один, Катенька. Давай-ка я тебе все по порядку расскажу, девочка.       — Хорошо, только я предлагаю вначале пообедать. Все равно сейчас подойдет официант и перебьет вас. Потом еда будет остывать, а waiter будет все время спрашивать все ли у нас в порядке.       Я старалась выиграть время, все же Снежной Королевой без эмоций я стала очень недавно, и Катя Пушкарева еще нет-нет, да и выскочит из-за плеча, внося тревогу, волнение и даже панику в, не успевшую окончательно обледенеть, душу. Я и так довольно хорошо держалась.       — Пообедать?       — Ну, да. Самое главное вы уже сказали, дальше будет проще. Так почему бы не пообедать? Тем более, что ужасно хочется есть. А потом за кофе вы и расскажете мне все. И о брате, и о своей вине передо мной…

ИСПОВЕДЬ ЮРИЯ СЕРГЕЕВИЧА

      — Катенька, я прошу тебя, ты только меня не перебивай, я и так не знаю с чего начать. Пожалуй, с самого начала попробую… Наша мама, твоя бабушка, была красавицей. Кира на нее очень похожа, только у Кирочки глаза серые, а у мамы карие были. Замуж она вышла очень рано, тогда все выходили рано, не то, что теперь. Муж ей достался добрый, непьющий, вот только непутевый какой-то. Ей хотелось, чтобы дом был полной чашей, а отец мог на последние деньги собаку на рынке купить, или охапку цветов. Знаешь, я ведь отца совсем не помню, но мне почему-то кажется, что Кристина в него пошла, тоже все в облаках витает. В общем, в пятьдесят пятом родился Валера, и мама практически сразу забеременела опять. Хотела сделать аборт, да отец не дал. А ей тогда только двадцать один год исполнился, сама ребенок еще, а на руках трое детей. Это мама всегда так говорила, что Сережа ее третьим ребенком был. В общем, устала она с нами. Дом — работа, работа — дом. Вот и все ее развлечения. Так прошло пять долгих лет. И вот однажды ее за ударную работу премировали путевкой на Черноморский курорт в Батуми. Папа обрадовался, мол, Танечке отдохнуть нужно, а то замоталась совсем. Юрий Сергеевич нервно прикурил сигарету и закашлялся.       — Прости, Катенька, ты не возражаешь?       — Мне дым не мешает. Курите, если хочется.       — Удивительный ты все же человек, Катюша. Вот смотрю на тебя и ломаю голову, неужели тебя совсем не волнует мой рассказ.       — Нет, почему, интересно. Это же история моей семьи.       — Интересно? И только?       — А вам нужно, чтобы я заламывала руки и выла?       — Нет, но все же… Ладно, прости. Я лучше дальше рассказывать буду.       — С курорта мама вернулась только для того, чтобы подать на развод и забрать детей. Она на отдыхе познакомилась с Воропаевым Сергеем Степановичем, начальником производства из Тбилиси. Закрутился бурный роман. И теперь он ее ждал вместе с детьми в своем каменном двухэтажном доме, который и был той самой полной чашей, о чем мама всегда мечтала. Вот тут я первый раз потерял брата, потому что папа ни в какую не соглашался нас маме отдать. Мама даже растерялась, всегда такой покладистый, всегда такой добрый и непьющий папа, устраивал скандалы, пил и даже втихаря отправил нас с Валеркой к своему дяде в деревню, чтобы мама нас не нашла. Я сейчас уже не помню как им удалось прийти к соглашению, а может, и не знал этого никогда, только меня мама увезла, а Валерку с отцом оставила. Первое время я очень скучал. И по брату и по папе. Все спрашивал, когда мы поедем домой. Мама сказала, что это и есть наш дом, и что в старый мы не поедем никогда, я и успокоился, тем более что в новом доме я как сыр в масле купался. Лучшие игрушки, лучшая одежда, лучшие развлечения — все у меня появилось. Дядя Сережа любил меня, как родного сына, своих детей у него не было, а денег было очень много. Он ведь был цеховиком. Ты, небось и слова-то такого не слышала. Но ты быстро все поймешь, я уверен. Вот представь себе швейную фабрику, километры тканей, тонны фурнитуры, советская власть и учет. Учет-то учет, но всегда у нас были умные головы, всегда кто-то умел придумать, как этот учет обойти. Как разложить на ткани выкройку на десять платьев, чтобы еще и одиннадцатое, неучтенное вышло. А уж если ткацкая фабрика за углом, а директором там твой брат или сват… так и на пятнадцать платьев вместо десяти можно наскрести. А если заведующий магазином твой друг? Понимаешь, какие деньги делать можно было? Вот и объединялись такие предприимчивые люди и выпускали, и продавали неучтенную продукцию. Да, всегда на лезвии ножа, всегда под страхом тюрьмы, но зато при огромных деньгах. Так что за подарками, заботой, развлечениями и поездками некогда мне было помнить ни о папе, ни о Валерке. Одно плохо, дядя Сережа не мог меня усыновить, не давал папа на это разрешения, ни за какие деньги не давал. Сказал, что детьми своими не торгует. Но и этот вопрос мы решили очень просто. Когда мне исполнилось шестнадцать лет и я пошел получать паспорт, я взял фамилию отчима. Вот так я в первый раз из-за выгоды предал отца. Какая выгода? А дядя Сережа обещал мне все отписать и передать, если я буду носить его фамилию. У них, на Кавказе, это очень много значит. Тогда же, сразу после моего предательства, папа, а я уже давно дядю Сережу иначе, как папа и не называл… папа начал меня обучать швейному бизнесу. А когда я закончил школу, сразу отправил меня в Москву учиться в Технологический. Через свои связи купил мне в столице однокомнатную кооперативную квартиру, на имя одного московского алкаша, правда взял с него расписку, что одолжил ему деньги в сумме равной цене квартиры, да еще и припугнул, как следует, чтобы не вздумал на чужое зариться. На пятом курсе я женился на москвичке, получил московскую прописку. Тут и вовсе жизнь начала поворачиваться ко мне только лицом. Оно ведь как вышло, я думал, что женюсь по расчету, а оказалось, что по любви. Надежда стала моим верным спутником в жизни, матерью моих детей. Тут я, наверное, в папу пошел, никогда даже не смотрел в сторону других женщин.       — Я, Катенька, имею ввиду родного отца. Он ведь так и не женился больше, все по маме тосковал.       — Юрий Сергеевич, это все, конечно очень интересно, но может быть обойдемся без лирики. У меня режим и очень много заданий назавтра. Простите.       — Ну, без лирики, так без лирики…       — Как-то я спросил у мамы, почему она меня выбрала, а не Валерку. Она сказала, что очень виновата передо мной, мол, рожать меня не хотела, аборт сделать собиралась, убить меня, вот и забрала меня с собой, чтобы вину свою загладить. Именно из-за этого, из-за ее гипертрофированного чувства вины и случилось то, что потом случилось. Папа, ну, дядя Сережа, умер в восемьдесят первом году, оставив нам с мамой свой бизнес, дома и деньги. Дома и бизнес в Грузии мы продали, став практически миллионерами. В восемьдесят третьем мама переехала в Москву, и мы купили ей отдельную трехкомнатную квартиру. Но все дело было в том, что у мамы теперь появилось чувство вины перед Валерой и она завещала ему свою квартиру и половину всех своих денег. Да еще и съездила к нему в Забайкалье втихаря от меня. Ты своего отца хорошо знаешь, предательства он не прощает. И маму не простил. Даже тебя не показал ей, как она не просила и не плакала. Он и встретиться-то с ней согласился, как я думаю, только потому, что твоя мама его как-то уговорила. В общем, мама приехала от Валеры разбитая и больная, очень простыла там. Промаялась еще два года и в восемьдесят пятом умерла. А после ее смерти я нашел огромную пачку писем, которые она писала Валерке и которые возвращались, сложенные пополам в другой конверт, и даже не распечатанные. На похороны Валера прилетел, ничего сказать не могу. И со мной встретился по-братски, сказал, что я же не виноват, что меня увезли. Фотографии показывал твои и Леночкины…       — Катенька, а ты знаешь, что ты была очень красивым ребенком?       — Я? Нет, не знаю. У нас не сохранились фотографии того периода. Потерялись при переезде.       — Ну, вот я и подошел к главному, к моей вине перед тобой, девочка.       — Наша братская идиллия продолжалась целых три дня. А потом Валера узнал, что фамилия моя Воропаев, и что я сам ее выбрал. Нет, он не кричал и не шумел. Просто встал, оделся и вышел за дверь, сплюнув напоследок на пороге. Я бросился за ним, попытался поговорить, объяснить, только он процедил мне сквозь зубы: — А что тут объяснять. Тебя купили, ты продал и папу, и меня, и фамилию, обменял нас на деньги. Отойди от меня. Чума, она заразна, а мне не хочется стать таким же подонком. — стряхнул мои руки и ушел не оглядываясь. Я даже сказать ему о завещании не успел. Нет! Вру. Даже сейчас вру. Не неуспел я сказать, для начала я хотел аккуратно выяснить знает ли он вообще о завещании. Это было в феврале восемьдесят пятого. Перестройка уже началась… В августе того же года мы с моим другом Пашкой Ждановым открыли кооператив, назвали его «Зималетто». За хлопотами и работой некогда мне было думать о брате. О своей семье и то не очень тогда думал. Правда, я написал Валерке одно письмо, мол, что с квартирой-то делать, мама ее тебе завещала. Ну, а когда письмо вернулось непрочитанным, я решил, что не стану, как мама виниться. Не хочет, не надо. Заплатил адвокатам, заплатил всем, кому можно и по завещанию Валеркина квартира стала принадлежать мне. А тут как раз деньги на закупку тканей понадобились. В общем и квартиру я тоже продал. И все бы хорошо, да только в декабре того же восемьдесят пятого раздался звонок в дверь...