Бумеранг для Снежной Королевы

      Звонок был долгим и каким-то нервным, нетерпеливым. Двери побежал открывать Сашка.       — Папка! Тут какой-то дяденька-военный тебя спрашивает, — закричал сын и умчался в свою комнату.       Я вышел в прихожую и не узнал Валеру. Плечи его были сгорблены, от былой выправки и молодцеватого вида не осталось и следа. Но самым ужасным был его взгляд. Взгляд полный… даже не могу этого объяснить. В этом взгляде была и просьба, и требование, и униженная мольба, и гордая ненависть… И все одновременно. Мне сразу стало понятно, что у него что-то случилось. Что-то ужасное. И он пришел ко мне за помощью. Но помощь эту не просит, а требует.       Господи! Я, наверное, говорю очень сумбурно и непонятно. И не по существу. Наверное, просто тяну время, чтобы еще хоть пару секунд не быть в твоих глазах законченной скотиной, Катенька.       Юрий Сергеевич надолго замолчал. Я тоже молчала… Я все поняла. Эту историю я знала, знала слишком хорошо. Только я и не догадывалась, что это у брата отец просил тогда деньги, и не в долг просил, а свое же. Жаль. Юрий Сергеевич мне даже нравился поначалу.       — Знаешь, Катя, а ведь это из-за меня у тебя очки и брекеты.       — Знаю, — сказала я вмиг охрипшим голосом.       — Знаешь?       — Да. Только папа говорил, что ездил к приятелю денег просить и не упоминал, что свои деньги просил, не чужие. Папа не знал о завещании?       — Все гораздо хуже, девочка. Позволь уж мне до конца рассказать. Мне очень важно, чтобы ты все узнала от меня. И чтобы решение принимала зная всю информацию.       — Какое решение?       — Об этом чуть позже. Мне совсем немного осталось рассказать. Ты уж потерпи, ладно?       — Ладно.       Валерка сломался, и это было видно невооруженным глазом. Возникла долгая и тяжелая пауза.       — Проходи, — наконец, сказал я брату, — присаживайся. Чаю хочешь? Или может поесть что-нибудь? Или выпить? Слушай, а правда, давай выпьем за встречу.       — Нет, спасибо. Я пришел поговорить.       — Ничего себе, «пришел». Из самого Забайкалья прилетел. Видно большое дело у тебя.       — Беда у меня, Юрка. Кабы не эта беда, никогда бы я не пришел к тебе. Катя моя… С ней беда. У тебя своих трое, должен понять, что такое дети. Ради них и гордыню смиришь и на все пойдешь.       — Валер, ты лучше расскажи, что случилось.       — Катенька умирает. Если ее сейчас же, немедленно не увезти с Севера и не положить в хорошую клинику, не будет Катюшки. Ей и климат не подходит, и фрукты необходимы. И заразу какую-то подхватила. Юрка, девчонке четвертый год, а зубы повылетали, за два месяца повылетали все до одного. Живот вздутый все время и зрение садится. Слепнет Катенька. Юрка, помоги. Как брата прошу.       Юрий Сергеевич, как-то по птичьи всхлипнул, уронил голову на руки и заплакал.       Наверное, мне нужно было как-то на это реагировать. Может, утешить его… Может, наоборот, добить каким-нибудь едким словом. А я бесстрастно смотрела на «дядю Юру», ждала, пока он выплачется и думала: «Как хорошо, что я уже не Катенька Пушкарева, а Катерина Ледяная. У Катеньки точно голову бы снесло, а эмоции взяли бы верх над голосом разума, она бы только ревела, мотала сопли на кулак, и обязательно упустила бы свой единственный шанс. А я не упущу. Мстить не буду, просто возьму свое».       Я видела, что слезы у него непритворные, что человек и в самом деле раскаялся, но никакого сочувствия к этому человеку я не испытывала, впрочем, ни злости, ни обиды на него тоже не было. Мне даже не очень интересно было окончание этой истории, куда как занятней было послушать, что мне хочет предложить этот раскаявшийся грешник.       Наконец, он высморкался, выпил воды, и как-то очень горячо, словно пытаясь и самого себя убедить, сказал.       — Катенька.       — Катерина, с вашего позволения.       — Понимаю. Мне очень важно, чтобы ты мне поверила. Очень-очень важно. Я и мысли такой не допускал, чтобы оставить тебя умирать. Поверь мне. Я только хотел показать Валере, что…       — Что папа такой же, как вы. Ему легко было вас осуждать, а как приперло, прибежал на поклон. Правильно? Вы это хотели сказать? — просила я, глядя прямо в глаза дядюшке.       — Это очень жесткая формулировка, но по сути верная.       — А кто у вас умирал, когда вы отказались от фамилии своего отца? Или когда присвоили папины деньги и квартиру? — наверное, это самое неприятное, когда человек, перед которым ты выворачиваешь на изнанку душу, говорит такие злые вещи, таким равнодушным бесцветным тоном. Но я не ставила перед собой цели щадить его чувства. Я хорошо помнила, как от боли в животе меня всю, не только душу, выворачивало на изнанку.       — Никто не умирал. Ты права. Мне просто захотелось отыграться.       — Бывает, — так же спокойно сказала я.       — Чем конкретно я могу тебе помочь, Валера?       — Мне нужны деньги.       — Сколько?       — Тысяч двадцать, может двадцать пять.       — Это очень большие деньги, Валерка. Я открыл кооператив, вложил туда все, что у меня было. Я не могу сейчас вытащить деньги из дела, мы разоримся, — сказал я.       При этом я уже прикидывал, где раздобыть деньги. В любом случае семь тысяч у меня было в наличке. На них можно было сразу же перевезти Катю с Леной и устроить девочку в клинику. Лена пока пожила бы у нас. Но тут брат пошел в атаку и меня снова переклинило.       — Юрка, я ведь не милостыню просить пришел. Я пришел взять свое.       — А откуда у меня твое?       — Как откуда? — он растерялся. — Мама же оставила мне квартиру и около тридцати тысяч.       — Кто это тебе сказал?       — Мама и сказала.       — Когда? Когда к тебе летала? Так ты же ее не простил, в дом не пустил, внучку и ту не показал. Судить решил! Всех судить решил. И маму, и меня. Письма не вскрывая назад отправлял, а теперь опомнился, как жареный петух-то в жопу клюнул? Ничего тебе мама не оставила. Понял?       — Юрка, я когда с похорон приехал, пришло еще одно письмо, вот посмотри, — Валера протянул мне листочки, — это она перед самой смертью отправила, а пришло письмо уже после похорон. Понимаешь?       Я взял письмо в руки, прочел. Все правильно, мама писала, что завещает квартиру и деньги Валере, умоляла его принять этот дар. Если не для себя, то хотя бы для дочки.       — А что ж ты раньше не заявлял о своих правах? — спросил я.       — Я ничего не хотел брать ни от мамы, ни от тебя.       — А теперь, стало быть, захотел?       — Не захотел я, выхода у меня нет.       И весь он стоял такой праведный, такой чистенький среди моего дерьма, что мне нестерпимо захотелось и его в это дерьмо окунуть, перед тем, как протянуть ему руку и вытащить его из дерма этого. Я решил, что он не должен знать о законности свои претензий, пусть думает, что это я исключительно по благородству и щедрости своей души его спасаю.       Я открыл свой письменный стол и достал из него завещание, за которое было заплачено адвокатам.       — На, посмотри. Ты тут свое имя видишь? Я — нет.       Валера пробежал бумагу глазами, крепко зажмурился. Потом открыл глаза, положил «завещание» на стол, пробормотал: — Она снова меня обманула. — Выпрямился, резко развернулся и уже через какую-то секунду его не было. Я бросился за ним. Хотел дать ему деньги, сказать, что я обязательно помогу, но пока я набрасывал пальто, пока ждал лифт Валеры и след простыл. Я поехал в аэропорт, но и там его не было.       И начался ад. Моя индивидуальная Геенна огненная. На долгие годы… Ад начался с полных ужаса глаз моего сына. Он все слышал, весь наш разговор с Валерой. Он все понял, мой десятилетний мальчик. Поздним вечером, когда я пришел его поцеловать на ночь, он спросил у меня срывающимся голосом: — Если у Киры будет умирать дочка, что мне сказать Кире? Что я не могу ей дать деньги? — и отвернулся к стене…       — Катя, я очень прошу тебя, поверь мне. Я искал и тебя, и родителей твоих. Это правда. Ты просто не представляешь, что это такое, пятнадцать лет, каждую ночь видеть во сне маленькую беззубую девочку с раздувшимся животом, умирающую прямо на моих руках.       — Почему же не представляю? — усмехнулась я. — Очень даже представляю, сколько раз видела себя в зеркало. Зрелище не из приятных, согласна с вами. Только давайте оставим лирику, если можно. У нас у каждого свой ад, а я не Господь Бог, чтобы судить, и даже не священник, чтобы грехи отпускать. Так что я хотела бы, если можно, услышать, что вы от меня хотите.       — Я хочу чтобы ты получила все, чего я тебя лишил.       — Вы о квартире и деньгах? Теперь вы хотите купить мне жилье и дать тридцать тысяч? Кстати чего, рублей или долларов? Не маловато, чтобы заработать возвращение из ада?       — Я, конечно же, куплю тебе квартиру, и оплачу любую пластическую операцию, и лучших стилистов, и куплю самую брендовую одежду. Но я не об этом, девочка, совсем не об этом.       — А о чем?       — Я хочу, чтобы ты закончила Университет, поехала на стажировку, ну скажем в Германию, а потом вернулась и пришла в «Зималетто».       — На какую должность?       — А это уж как тебе захочется. Хоть президентом. Мой пакет акций переходит к тебе. Если я буду жив к тому времени, я сам тебя представлю совету директоров, если нет, ты все получишь, по завещанию.       — Ну, да… Папа уже как-то получил кое-что по завещанию. Я получу так же, как папа?       — Нет, девочка, мы сделаем все иначе. Мы вместе пойдем к адвокату, я заранее подарю тебе весь свой пакет акций, а ты просто наймешь меня для ведения дел, пока не закончишь учебу и стажировку.       — Так я вам еще и платить буду должна? — хмыкнула я.       — Детка, любая работа должна быть оплачена. — он впервые улыбнулся с начала нашего разговора, правда, краешком губ, но все же улыбнулся. — Тебе, как будущему экономисту это должно быть известно лучше всех.       — Юрий Сергеевич, вы же понимаете, что папа никогда, ни при каких условиях не позволит мне даже взглянуть в вашу сторону. Делать что-то за спиной отца я не буду. Его и так достаточно предавали близкие ему люди.       — Значит ты отказываешься от моего предложения?       — Я этого не сказала.       — Тогда я вообще ничего не понимаю.       — Мне нужно время. Я должна все хорошенько обдумать.       — А работу будешь делать? Если у тебя получится, я мог бы ее представить как экзаменационную по Антикризу. Получишь автоматом.       — Работу буду делать. Мне самой ужасно интересно. А когда и как вы нашли нас, Юрий Сергеевич?       — Два года назад нашел. Как раз сразу после новогодних праздников. Знаешь, я ведь давно уже не преподаю, из-за тебя пошел, хотел поближе присмотреться.       — Присмотрелись?       — Да.       — И что?       — Ты самая умная из четверых, самая честная и принципиальная. И самая… холодная, что ли?       — А я не печь, греть не нанималась.       — Знаешь, я ведь все понимаю. Правда. Все-все. И почему ты такая, тоже понимаю. Поехали, я отвезу тебя домой.       — Ни в коем случае. Юрий Сергеевич, пока я не решу, что делать, вы лучше не трогайте меня, ладно?       — Ладно. Ну, а деньги на такси я хоть могу тебе дать?       — Не стоит. Пока ничего не нужно. — я пошла к выходу из ресторана.       — Катя!       — Да.       — Спасибо тебе…       Всю дорогу до дома я думала только об одном — если папа узнает, что я собираюсь принять предложение Юрия Сергеевича, он умрет от горя. Но и отказываться от такого я тоже не могла. Что делась, как разрешить эту ситуацию, я не имела понятия. Пока не имела. Ясно было одно, чтобы не сделать папе больно, нужно все скрыть.

Тайна тревожит. Рот не позволю раскрыть: Больно не будет.