Бумеранг для Снежной Королевы

      POV Андрей Жданов       Бог мой, как ужасно начался этот год! Позорище в Собрании, потом самоубийца на дороге, потом до утра лекция на тему «Коварство и поведенческие особенности женщин в деле охмурежа», краткий беспокойный сон, и с самого утра первого января беспрерывные звонки. Слезы, упреки, угрозы, извинения, клятвы и снова слезы.       Хотя нет, что это я? Самоубийцу на дороге из списка ужасов нужно вычеркивать. Это, пожалуй, единственное светлое пятно нового года. Я спас чью-то жизнь, надеюсь, что спас, надеюсь что она оставила мысли о сведении счетов с жизнью. Приятнее все же думать, что спас кого-то, а не отсрочил чей-то уход.       Кира задолбала. Она, как будто, подслушав вчерашнюю Ромкину лекцию, слепо следовала написанному им поведенческому сценарию. Целый день сегодня звонила то с упреками, то со страшилками, то с извинениями и слезами.       Какой же я болван! Непроходимый, пещерный тупица. Три месяца краснеть, бледнеть, дарить цветы и вздыхать, вздыхать, вздыхать. И вся эта хрень вместо того, чтобы один раз послать, и сразу получить желаемое. Ромка гений! Он правильно назвал меня «невинным». Мне и в голову не приходило, что вся ее холодность и безразличие, это сплошное притворство.       — Ромка! — закричал я после очередного Кириного звонка. — Ты уже с десятой бабОчкой воркуешь. Хорош трещать, трубка раскалилась. Дуй на кухню, я кофе сварил.       — Что? За просто так? Ни в жисть не поверю, что ты за просто так, бескорыстно сваришь мне кофе. Давай, колись, чего тебе надобно старче?       — Мне нужна твоя профессиональная консультация, как психолога.       — Что, Кирюша одолевает?       — Ага.       — Вы хотите об этом поговорить, больной?       — Очень хочу, доктор.       — Тогда вам на кушетку.       — А фигушки. Пока я на кушетке лежать буду ты не только свой, но и мой кофей выпьешь. Я уж лучше тут посидю, — я на минутку задумался и стал серьезным. — Ромка, представляешь, Киру как подменили. Встретиться хочет, в любви признается. Как будто это не она меня три месяца отшивала.       — А тебя не подменили? Ты же еще вчера ее вроде как любил. А сегодня уже готов послать.       — Ты хочешь сказать, что это не любовь была?       — А ты хочешь сказать, что любовь? Если бы любовь, ты бы вчера не злился, а ревновал. И сегодня страдал бы по ней, а не по тому, что тебе неудобно ее послать. Скажешь, что я неправ?       — Не скажу. Наверное, прав.       — О! Теперь я тебе еще одну парадоксальную вещь скажу. А ведь Кира была права, со своей, с женской точки зрения. Она сразу просекла, что ты ее не любишь, что как только добьешься, сразу потеряешь к ней всякий интерес. Поэтому и мурыжила тебя.       — И что мне теперь делать?       — Встречаться с Кирой, и врать напропалую.       — В смысле?       — А без смысла. Просто врать. Говорить, что любил, что жить без нее не мог. Но на балу тебя просто развернуло на сто восемьдесят градусов. И не вздумай говорить, что любишь, но простить не можешь, не отвяжешься. Говори, что как увидел, что она кокетничает с другими, так сразу и разлюбил. Палыч, слушай сюда внимательно! Даю установку на добро. Раз, два, три… Разлюбил — это ключевое слово, чтобы иллюзий у нее никаких не осталось. Тогда она тебя быстрее оставит в покое.       — Ромка, а если она… ну… если…       — Захочет с тобой переспать?       — Ну, да.       — Не отказывайся. Во-первых, это оскорбительно для женщины, а нам ее обижать ни к чему, все же компаньоны. А во-вторых… опытным путем поймешь, что ты ничего особенного не потерял. Но! Запомни, как Отче Наш, никакой надежды на то, что это не одноразовая акция не давай. Ни в коем случае. Причем еще до того как! Ты понял?       — Понял. Но это как-то не по-мужски.       — Наоборот, мой невинный друг. Это очень по-мужски, правда, не очень по-человечески. Итак, давай прорепетируем. Ты Кира, я Андрей. Ты ко мне приставал, типа намекал, что не против бы со мной того-этого…       — Я?       — Да!       — С тобой?       — Ну, конечно! Ты же Кира.       — А, ты в этом смысле?       — А нет, я в смысле друзей Милко! Ну, конЭчно в этом. Вот значит ты ко мне пристаешь. Я — это сейчас как бы ты, говорю. Понимаешь, Кирюша, ты очень красивая, очень сексуальная, я очень хочу тебя. Жданов! — рявкнул он вдруг. Я даже вздрогнул.       — А!       — Ты чего, как полено сидишь? Ты же подыгрывай! Типа смущайся там, или еще чего. Я ж тебе не Смоктуновский, чтобы играть без партнера.       Я начал делать вид, что смущаюсь, прячу глаза, и жеманюсь.       — Вот! Так-то оно лучше. На чем я остановился? Аааа! Что ты красивая, и что я хочу тебя. Поехали дальше. Да, так вот, я очень тебя хочу. Но может лучше не надо? Потому что я тебя разлюбил.       — Хи-хи-хи. Как это? Разлюбил, а хочешь? — продолжал я игру.       — Ну, Кирочка, у мужчин одно с другим никак не связано. Так что если ты… Палыч, тут нужно сделать упор на ТЫ… этого хочешь, то я, конечно же, с превеликим нашим удовольствием. Только ты должна знать, что это просто секс и никаких продолжений, и никаких обязательств не будет.       — Сурово ты, Ромио, с дамочками.       — Ничего не сурово. Ты просто не знаешь, как такие пираньи потом печень выедают. Сами в койку прыгают, а потом… Ах, мол, ты сволочь, ты гад, ты воспользовался моей наивностью. Ненавижу тебя, что б ты сдох. Наивностью… А на самих к пятнадцати уже пробы ставить негде.       — Ром, ну, это же ты не о Кире, правда?       — Про пробу-то? Нет, не о Кире. Она не гулящая. Так все. Хватит лирики. Понял как себя вести нужно?       — Понял, mon général!       — Теперь, как только она позвонит, можешь отправляться на свидание.

***

      POV Катя Пушкарева.       Еще подходя к дому, я поняла, что не откажусь от шанса, возможно единственного шанса в жизни. И врать папе я тоже не буду. Если он меня действительно любит, он поймет меня. Пока шла, сложила хокку. Мне кажется, что хорошее.

Дремлющей тайне Снятся тревожные сны. Ждёт пробужденья.

      Двери я открыла своим ключом, и сразу прошла в кухню. Вовремя, как оказалось, папа как раз за графинчиком потянулся, а Колька уже курточку расстегивать начал.       — Папа, не пей, пожалуйста. Мне очень серьезно поговорить с тобой и с мамой нужно.       — Катюшка, случилось что?       — Да, случилось. Только… Николай, ты прости меня, пожалуйста, я хотела бы с родителями поговорить наедине.       — Кать, я же свой, — начал Колька, но осекся под тяжестью моего взгляда. — Поду-у-умаешь. Мне самому домой нужно.       — Коленька, ты на Катю сердца не держи. Знаешь, бывают такие семейные дела. Не обижайся.       — Теть Лен, а вы мне тогда с собой пару пирожков заверните.       — Колька, ступай домой, — прикрикнул отец, и Зорькина как ветром сдуло. — Ну, рассказывай, девочка, что у тебя случилось.       Я быстренько переоделась, достала из аптечки валериану и корвалол, прошла в кухню, маме накапала сердечное, а папе успокоительное, протянула им рюмки.       — Пейте, пока не выпьете, разговора не будет! — родители одним махом выпили капли, и я села к столу. — Папа, я очень прошу тебя не кричать. Один раз в жизни ты можешь меня выслушать. Просто выслушать без крика и возмущений? Можешь перебивать меня, можешь переспрашивать, можешь даже возмущаться и не соглашаться, но не кричи. Потому что я хочу, чтобы меня хоть раз в жизни услышали самые дорогие мне люди.       Черт возьми, а это здорово, быть Снежной. Никогда раньше я не смогла бы так смело и прямо начать говорить с папой. Глядя прямо ему в глаза.       — Ты давай начинай говорить, а потом посмотрим, кричать на тебя или не кричать, — побурчал отец.       — Нет, папа. Я очень тебя люблю. Но крики я больше слушать не буду. В общем так, я сегодня разговаривала с твоим братом Юрием, — сказала я на одном дыхании, как в прорубь нырнула. А что нам, ледяным какая-то прорубь? Не страшно.       — Что? — скорее всхлипнула, чем вздохнула мама. А папа ничего не сказал, только смотрел на меня ошарашено и ловил немым ртом воздух. — Где? Как? Катя, да говори ты, не молчи.       Я села поудобнее и пересказала родителям весь разговор. Весь, от «а» до «я».       — Я попросила у Юрия Сергеевича время на то, чтобы подумать. Но я уже все решила, — закончила я свой рассказ и перевела взгляд с мамы на папу, что бы понять, о чем они думают.       — И что ты решила? — тихим мертвым голосом спросил отец, который за все время моего рассказа ни разу меня не перебил.       — Папа, я знаю, что ты сейчас взорвешься. Знаю. Но я очень тебя прошу, давай говорить, а не хлопать дверьми, не обвинять всех вокруг в предательстве и не разбрасываться родными людьми.       — Я все понял, — сказал отец. Встал и пошел к двери.       Я ждала, что он сейчас остановится, ведь он же еще не сказал своего обличительного слова. И он остановился, и повернулся ко мне, и даже рот открыл чтобы высказать мне свое презрение, но увидев, что я стою у стола гордо выпрямившись и совершенно не вижу за собой никакой вины, снова подавился словами.       — Папа, сядь, пожалуйста. Ты ведешь себя как маленький мальчик и можешь сейчас потерять дочь. Единственную дочь, папа. Много счастья тебе принесла потеря матери и брата? Много? Хочешь вообще один остаться? Сядь и послушай.       И папа сел, молча сел и приготовился слушать.       — Ситуация в нашей семье ужасная. Твой брат виноват перед тобой, передо мной, перед мамой, наконец. Но так, как ты себя повел, так тоже нельзя. Ты ведь был маленьким пятилетним мальчиком и понятия не имел, какие отношения были у отца с матерью. Ну а вдруг дедушка избивал бабушку, или унижал, или еще что-то. Почему ты осудил свою мать, даже не выслушав ее? Хоть бы письма ее почитал! Так тоже не стал, гордыня заела. А если даже дедушка был замечательным, а бабушка полюбила другого? Так ведь тоже бывает, папа. Мир не черно-белый. Так не бывает, чтобы один был однозначно плохим, а другой однозначно хорошим.       — Мать бросила меня. Понимаешь? Бросила, пятилетним! А ты ее сейчас защищаешь, Катя! А это значит, что и ты бы так могла поступить. Вся в бабушку пошла.       — Ты думаешь, что если станешь сейчас меня оскорблять, то тебе легче станет? Не надейся. Я на каждое твое оскорбление буду пытаться ответить тебе логикой. Папа, а ведь бабушка приехала за вами обоими, так?       — Ну так.       — Так почему же она забрала только одного?       — Кукушка потому что.       — Кукушка вообще не приехала бы. Пап, а если дедушка вынудил ее оставить одного ребенка? Ты же знаешь только то, что рассказал тебе дедушка, ты не слышал точки зрения бабушки.       — Хорошо, допустим. Лена, вот представь себя на месте моей матери. Если бы я не отдал одного ребенка, ты бы уехала хоть куда-нибудь?       — А ты что, простил бы мне измену?       — Ни за что!       — Дал бы видеться со вторым ребенком?       — Нет! Нашла себе хахаля, разделили детей — живи, но чтобы близко ни ко мне ни к моему ребенку не… — он запнулся, осознав, что он только что сказал.       — Ты весь в отца, Валерик. Сам и ответил на свой вопрос.       — Папа, у Юрия Сергеевича сохранились все бабушкины письма тебе. Неужели ты не хочешь их прочесть? Ну, хотя бы для того, чтобы услышать ее версию событий, узнать, что и тебя она очень любила.       — Не хочу!       — Папа, не руби с плеча. Подумай. Теперь… Юрий Сергеевич. Да, он очень виноват и перед тобой, и передо мой, но войну-то не он начал. Не он, а ты, папа!       — Я? Да как у тебя язык повернулся сказать такое? — закричал отец.       — Пожалуйста, не кричи. Давай разберемся. Ведь ты даже слушать не стал, почему дядя Юра фамилию сменил. Ты решил, что он вас продал. Ты решил, что:

Честь или деньги? Чаша качнулась весов. Что побеждает?

Почему ты решил, что все дело в деньгах? Почему ты считаешь, что у тебя есть право судить других? Всех, которые не соответствуют твоим моральным ценностям. А ты что? Мерило? Эталон? Нет! Ты только задумайся — четырехлетний мальчик, совсем кроха был разлучен с отцом и братом. Как долго он может их помнить? Два, три месяца, ну хорошо, полгода. А потом адаптируется, начнет воспринимать окружающую его реальность, как единственно существующую. Ты это понимаешь?       — Понимаю, конечно.       — А то, что ребенок мог привязаться к новому отцу и воспринимать его уже как своего отца, и любить его уже как своего, ты понимаешь? Ведь его приемный отец его очень любил, все для него делал. Так почему ты не допускаешь даже мысли, что не из-за денег Юрий променял фамилию, а потому что очень любил отчима? Но ты ничего у брата не спросил. Ничего. Услышал его фамилию, обвинил, смешал с дерьмом и гордо ушел. Так кто войну начал, папа?       Так шаг за шагом я пыталась заставить отца посмотреть на все события с разных сторон. До тех пор, пока мы не подошли к эпизоду восемьдесят пятого года, когда я чуть не умерла. Тут и отец был непреклонен, мол, ты могла умереть, и мама была солидарна с папой, да и я сама целиком и полностью была на стороне родителей, может поэтому мне было так тяжело было быть адвокатом дяди Юры в этой ситуации. Но… Во-первых, я все-таки не умерла, нашлись добрые люди помогли. Во-вторых, я видела, что Юрий Сергеевич искреннее раскаялся. Ну, а в-третьих, я обязательно должна была найти аргументы «за», иначе бы «Зималетто» я получила только ценой полного разрыва отношений с родителями. А мне этого очень не хотелось.       — Папа, помнишь, мы смотрели фильм, где убийца вышел на свободу через пятнадцать лет отсидки и его всюду отвергали, не брали на работу, жена от него давно отказалась и там был почти последний эпизод, когда он разыскал мать девочки, за которую и вступился, и поэтому стал убийцей, помнишь?       — Ну, помню. Что ты хочешь этим сказать?       — И мать той девочки, я уже не помню почему, прогоняет его. Он идет на центральную площадь городка… А я вспомнила, он убил сына бургомистра, и все боялись или не хотели протянуть ему руку… И он идет на площадь, ложится там на брусчатку и нам кажется, что он засыпает. А потом утренний рассвет, камера наезжает на колокольню Ратуши и мы видим, что он повесился на языке колокола. Помнишь, что ты тогда сказал?       — Нет!       — Ты сказал, что он прошел пятнадцать лет каторги и выжил, а когда он уже искупил свою вину, людская трусость и равнодушие его убили. И ты тогда говорил, что это жестоко и несправедливо.       — Я помню, к чему ты это?       — Папа, дяде Юре пятнадцать лет каждую ночь снится маленькая девочка без зубов и со вздутым животом. И каждую ночь она умирает у него на руках. Его сын слышал ваш разговор и отвернулся от него. Папа, а ведь он даже не убийца. Даже попытки убийства не было. Была гордыня и глупость. Глупость и гордыня. Он еще не расплатился за них, папа? Это твой брат, твой младший брат, пятнадцать лет живущий в аду, мне его добить? Нет, давай его лучше повесим на Ратуше.       Мама давно уже плакала, папа тоже сглатывал слезы. Я все же нашла верную ноту для этой арии.       — Я должен подумать, — сказал отец. И это была победа. Моя первая победа!